Interpretation of the 20th–21st Сenturies in Foreign “Histories of Russian Literature”
Table of contents
Share
Metrics
Interpretation of the 20th–21st Сenturies in Foreign “Histories of Russian Literature”
Annotation
PII
S241377150009971-1-1
DOI
10.31857/S241377150009971-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Mikhail P. Odesskiy 
Affiliation: Russian State University for the Humanities (RGGU)
Address: Miusskaya Sq. 6, Moscow, 125993, Russia
Pages
63-86
Abstract

The object of research in the article is the genre of “a History of Russian literature&8j1;: such “Histories&8j1; include all periods of its development: from the beginnings to the current state. In Russia, the creation of “Histories&8j1; of native literature testified to a high level of cultural development, the accumulation of classical artistic material and the formation of adequate historiographic models. However, the article analyzes foreign histories of Russian literature that have been published or republished in German, French, Italian, and English over the past fifty years. These “Histories&8j1; differ in methodology, degree of spaciousness and conceptuality, but in any case they are carefully prepared. Their analysis shows that the forecasts of Western scholars about the crisis of the “History of national literature&8j1; (rejection of the category of “national history&8j1;, “change in the media landscape&8j1;) were not justified. Russian literature “Histories&8j1; written in Russia, however, should learn from the experience of foreign Russian literature “Histories&8j1;: this is a clarification of the assessments of specific writers, ways of understanding Russian literature of the 20th–21st centuries (especially the last two decades). Especially important is the dialogue between Russian and Western “Histories&8j1; in theoretical questions: that is, the statement of the problems of composition, periodization and сanon.

Keywords
Russian literature history, national history, foreign histories of Russian literature, periodization of Russian literature, literary canon
Received
26.03.2020
Date of publication
01.07.2020
Number of characters
76718
Number of purchasers
6
Views
80
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

Full text is available to subscribers only
Subscribe right now
Only article
100 RUB / 1.0 SU
Whole issue
880 RUB / 16.0 SU
All issues for 2020
4224 RUB / 84.0 SU
1

1.

2 Объект исследования в данной статье – научный жанр “истории национальной литературыˮ, который предполагает анализ всех периодов ее развития: от начала (и часто фольклора) до актуального состояния. Создание такого рода сочинений справедливо воспринимается как показатель высокого уровня культурного развития, когда правомерно констатировать накопление классического художественного материала и адекватных историографических моделей.
3 В случае русской литературы первенство здесь, видимо, принадлежит А. Галахову, чья “История русской словесности, древней и новойˮ [1] вышла в 1863–1875 гг. Эта книга представляла еще “доакадемическуюˮ науку в том смысле, что была написана литературным критиком и педагогом, но она стала, по справедливой характеристике В. Боковой, “первой попыткой дать целостное изложение всей истории отечественной литературыˮ [2, с. 11].
4 До Галахова “Истории русской литературыˮ издавались, но понимание хронологических рамок в них было принципиально другим. При Николае I могущественный министр С. Уваров вычеканил пропагандистскую формулу “православие, самодержавие, народностьˮ, и, согласно университетскому уставу 1835 г., студенты всех факультетов были обязаны слушать курсы русской истории и литературы; С. Шевырев – также скорее литературный критик – первым прочитал университетский курс истории русской литературы и в 1846 г. его опубликовал (хронологически первой “Историей древней литературыˮ принято считать книгу М. Максимовича 1839 г. [3]; ранее Максимович изучал “Слово о полку Игоревеˮ и, прося министра Уварова о переводе в «предложенный к открытию Киевский университет на кафедру русской литературы, обещал заняться этим предметом “профессорски”» [4, c. 287]). Как и следовало ожидать, курс Шевырева содержал пропагандистские идеологемы, но одновременно был основан на оригинальных рукописных источниках и выполнен профессионально. Например, Шевырев утверждал, “что все внимание жизни, все стремления, силы народа сосредоточивались в вере и церкви, которые подчиняли себе всякое духовное развитие русского человека. Это главный характер древнего периода […]ˮ ([5, c. 220]; см. подробнее: [6, c. 111–125]). Такая дефиниция совершенно соответствует “постперестроечнымˮ курсам, однако современный медиевист выразился бы менее идеологизированно, сказав, что в древнерусской литературе доминируют религиозные ценности, а в новой – светские.
5 Когда Галахов только приступал к своей программе “целостногоˮ изложения, включив в двухтомную “Русскую хрестоматиюˮ (первое изд. 1843 г., неоднократно переиздавалась, см., напр.: [7]) “образцы прозы и поэзии, написанные литературным языком нового времени, то есть обнимающим эпохи Карамзина и Пушкина, не исключая и только что выступившие таланты (Кольцов, Майков, Фет и другие), если их произведения выказывали изящество языкаˮ [2, c. 285], Шевырев и его единомышленники восприняли это как поступок общественно сомнительный и ненаучный. Однако Галахов не поддался и позднейшей “Историей русской словесности, древней и новойˮ завершил проект, положив начало отечественной традиции подобных изданий.
6 Противостояние Галахова и Шевырева демонстрирует: “история русской литературыˮ с самого начала ставила теоретическую проблему “целостностиˮ, которая заключается не столько в полноте охвата фактов (показательно, что теперь в науке учитывают не “Историюˮ Галахова, а ее обстоятельный критический разбор академиком Н. Тихонравовым в 1878 г.), сколько в определении рубежа, отделяющего легитимизированных писателей от спорной современности, что вдобавок закономерно вызывало общественно-политические дискуссии.
7 Итогом историй русской литературы императорского периода по праву выступает четырехтомное сочинение академика А. Пыпина [8], представителя культурно-исторической школы, автора замечательных работ по литературе Древней Руси и XVIII в. и в то же время либерального публициста (сотрудник “Современникаˮ, кузен Н. Добролюбова). Материал по томам распределялся так: первый – “Древняя письменностьˮ; второй – “Древняя письменность. Времена Московского царства. Канун преобразованияˮ; третий – “Судьбы народной поэзии. Эпоха преобразований Петра Великого. Установление новой литературы. Ломоносовˮ; четвертый – “Времена Имп. Екатерины II. Девятнадцатый век. Пушкин и Гогольˮ; творчество писателей послегоголевского периода не привлекалось: завершающая глава “После Гоголяˮ была посвящена рецепции критиками В. Белинским, Д. Писаревым, А. Григорьевым и другими (в рамках до Пушкинского юбилея 1880 г.) наследия А. Пушкина и Н. Гоголя, доказывая значение для отечественной культуры последнего и значение преимущественно социальное. То есть Пыпин, издавая свой труд в 1898–1899 гг., обозначил в качестве рубежа 1842 г. для литературы и 1880 г. – для критики. Двойственность позиции автора – знатока архивов и публициста – оценивалась позднейшими филологами в зависимости от их собственных приоритетов: в своей английской книге Д. Мирский осуждал Пыпина за то, что у него “вся история литературы рассматривается как борьба прогрессивных западных и реакционных национальных идейˮ [9, c. 569], зато авторы новейшей оксфордской истории подчеркивают новаторство Пыпина как предшественника В. Переверзева и теперешних социологических методик [10, с. 3–4].
8 В советский период “Историяˮ Пыпина особого уважения не вызывала, так как вообще решительно возобладал интерес к наисовременнейшей литературе, и все, ей предшествующее, воспринималось как подозрительное. Однако, как известно, с середины XX в. ориентиры изменились: “История русской литературыˮ, опубликованная в 1941–1956 гг. [11], включала тринадцать книг, последняя отводилась – “1890–1917ˮ. Наконец, на последнее десятилетие советской власти пришлась четырехтомная ленинградская “История русской литературыˮ 1980–1983 гг. [12]; четвертый том – “Литература конца XIX – начала XX века (1881–1917)ˮ.
9 Как видно, в обоих масштабных советских проектах история литературы заканчивается одним и тем же периодом: 1881/1890 – 1917, который в последнем случае занимает примерно четверть общего текста. Хронологическая граница “историиˮ – переломный 1917 год. Выбор этот диктовался как идеологической конъюнктурой, так, вероятно, и свойственным отечественной традиции представлением о необходимости методологически дистанцироваться от материала, квалифицируемого как “историяˮ.
10 Однако в данной статье изучается не отечественная традиция, а те истории русской литературы, которые писались на иностранных языках и были адресованы западному читателю, что технически и содержательно воздействовало на их специфику.
11 Первые зарубежные издания, которые относимы к историям русской литературы, похоже, были созданы в 1880-е (“Русский романˮ 1886 г. французского аристократа Э.М. де Вогюэ, “Революция и роман в Россииˮ 1887 г. испанской аристократки Э. Пардо Басан): ни в коем случае не сопоставимые по объему информации с Галаховым или Пыпиным, эти книги скорее просто знакомили читателя с неведомой территорией, да к тому же решали публицистические задачи, обусловленные ситуацией в их собственных культурах (см., напр.: [13]; [14]).
12 Наиболее академически оснащенной – несколько позже (1905) – выступает “История русской литературыˮ Александра Брюкнера:  поляк, окончивший Львовский университет, он написал свою книгу, будучи профессором славянских языков и литератур Берлинского университета. Из 500 страниц Брюкнера новая литература возникает лишь на последних 50-ти, но эта новая литература ближе к современности, чем в случае Пыпина. При обзоре русской драмы мелькают (один абзац) А. Чехов и М. Горький; при обзоре лирики на шести страницах характеризуется творчество К. Случевского, К. Фофанова, Н. Минского, К.Р., Владимира Соловьева, Д. Мережковского, названы Брюсов и первые поэты-символисты, – все они выражали пессимистическое мировоззрение [15, с. 467, 481–486]. Зато финальная 19 глава “Новеллистыˮ [15, с. 487–505] полностью досталась писателям, которых потом будут помещать “междуˮ реализмом и символизмом и в “серебряном векеˮ: малая форма (новелла, очерк) определяется как знамение времени (В. Гаршин, В. Короленко, А. Чехов, М. Горький, Л. Андреев); заключая главу (и монографию), автор декларирует, что, несмотря на реакционеров Ф. Булгарина, М. Каткова, В. Грингмута, Д. Рунича, Д. Толстого, А. Будиловича (именно в таком порядке), русское общество эволюционирует в прогрессивном направлении, а литература способствует пробуждению его самосознания [15, с. 505].
13 Революционные события в России, популярность на Западе Л. Толстого, Ф. Достоевского, А. Чехова, М. Горького предсказуемо вызывают рост интереса к истории русской литературы, но пока без заметного улучшения ее аналитики. Для упрощения навигации здесь удобно обратиться к рецензиям 1920-х гг. Д. Мирского, который преподавал в Школе славистики Лондонского университета и который вскоре опубликует свою версию “Историиˮ.
14 Так, в 1925 г. по-английски рецензируя книгу немецкого ученого и переводчика Артура Лютера (родился в Орле, учился в Москве), Мирский в своей бегло-афористической манере обозрел “истории русской литературы, написанные на западноевропейских языкахˮ, добавив, “что нет ни одной удовлетворительной истории русской литературы на русском языкеˮ [16, с. 108]. Рецензент имел в виду сочинения М. Беринга [17] и П. Кропоткина [18] (английский язык), К. Валишевского [19] (французский) и А. Брюкнера. По мнению рецензента, книга симпатичного ему эрудита-дилетанта Беринга (см. ее сопоставление с “Историейˮ самого Мирского: [20]) – “бесконечно талантливая, но мало научнаяˮ; “Идеалы и действительность в русской литературеˮ Кропоткина выявляют “безразличие и относительное невежество по части своего предметаˮ; книга Валишевского есть “одно из наименее удачных последствий смешения французской элегантности с польским легкомыслиемˮ; “Историяˮ Брукнера – “основательнее прочихˮ, но “страдает и от глубоко укорененного отвращения автора к России (он поляк), и от полного отсутствия литературного вкусаˮ [16, с. 108]. Что касается рецензируемого Лютера [21], он – “компиляторˮ, впрочем, книгу “можно рекомендовать читателямˮ [16, с. 108].
15 Поздней (в английской же рецензии 1928 г.) Д. Мирский отозвался на “Историю русской литературыˮ Э. Ло Гатто; отзыв – при имеющихся замечаниях (не всегда удовлетворительное использование русской научной литературы, языковые ошибки) – позитивный: “[…] первая работа подобного масштаба на любом из западноевропейских языковˮ [16, с. 194]. Надо сказать, что похвала строгого рецензента отнюдь не политесный комплимент: книга основоположника русистики в Италии – только первый том (до XVI в.) семитомной “Историиˮ; Ло Гатто с 1928 г. будет продолжать ее по 1944 г. и в седьмом томе доведет изложение до эпохи реформ и И. Тургенева (см. переиздание: [22]; см. также авторский сокращенный вариант: [23]). Сейчас “Историяˮ Ло Гатто характеризуется как устаревшая [24, c. 138], но для своего времени это труд – грандиозный и беспрецедентный.
16 В 1926–1927 гг. историю русской литературы, опираясь на читаемые в Школе славистики лекции и используя материал многочисленных статей и рецензий, опубликовал суровый судья чужих “историйˮ Д. Мирский, опубликовал по-английски и для англоязычной аудитории (см. первое издание: вначале – о литературе 1881–1925 гг. [25], потом – от древности до смерти Ф. Достоевского [26]; обе части были объединены в книгу “История русской литературы с древнейших времен по 1925 годˮ; в 1992 г. ее образцово перевела на русский Р. Зернова [27], эмигрировавшая из СССР вместе с мужем, И. Серманом; перевод неоднократно публиковался в постсоветской России, см., напр.: [9]).
17 Мирский обрушил на англоязычную аудиторию впечатляющий подбор фактов, сдобренных неординарными дефиницями, и открыто декларировал свое право на субъективность: «Мои суждения могут быть личными и субъективными, но эта субъективность вызвана не партийно-политическими, а литературными и “эстетическими” пристрастиями. Однако и тут у меня есть смягчающее обстоятельство: я полагаю, что мой вкус до некоторой степени отражает вкусы моего литературного поколения и что компетентному русскому читателю мои оценки не покажутся парадоксальными» [9, c. 329].
18 Тем не менее, его “Историю русской литературыˮ справедливо оценивать не только как архаическое свидетельство о состоянии науки 1920-х гг.: по словам В. Набокова, “это лучшая история русской литературы на любом языке, включая русскийˮ [28, c. 91]. С этим согласен ведущий китайский русист Лю Вэньфей: “Мирский один из первых историков русской литературы, кто написал историю литературы русского зарубежья и Серебряного века […]ˮ [29, c. 264].
19 “Историяˮ Мирского (несмотря на недочеты, нарочитую субъективность) и спустя столетие остается актуальным пособием для изучающих русскую литературу во всем мире и самой России, а также своего рода мерилом праведным. Во-первых, Мирский объявил неверным цивилизационное мнение западных историков о том, что “русская литература отличается от всех других литератур мира своей тесной связью с политикой и историей обществаˮ [9, c. 329], и применил при рассмотрении исторических вопросов эстетические критерии, в чем-то напоминающие советский формальный метод. Во-вторых, в “Историиˮ Мирского часть, посвященная современности, композиционно занимает объем (250 страниц), немногим меньший, чем посвященный предыдущим столетиям (320 страниц), что даже с учетом включения в эту часть позднего Л. Толстого, Н. Лескова, Н. Михайловского (первая глава о “Конце великой эпохиˮ) предполагает канон, радикально отличный от Пыпина, Брюкнера, Ло Гатто. В-третьих, изложение литературного материала доведено до времени издания книги. Как отметил Лю Вэньфей, Мирский “написал историю исторического периода, в котором он находился и который еще продолжаетсяˮ [29, c. 264]. Более того, распределение материала 1890–1925 гг. оказалось настолько удачным, что практически точно воспроизводится в позднейших “историяхˮ (не говоря уж о забавных совпадениях: ср. броское определение “манихейский идеализмˮ Сологуба [9, с. 476] с манихейством Сологуба в “историяхˮ В. Леттенбауэра [30, с. 229] и Р. Лорда [31, с. 145]): восьмидесятые годы и начало девяностых (включая В. Гаршина, В. Короленко, А. Чехова); художественная проза после Чехова (М. Горький, Л. Андреев, М. Арцыбашев); движение девяностых годов; символисты; постсимволистская поэзия (акмеисты, футуристы, новокрестьянская поэзия с Н. Клюевым и С. Есениным); постсимволистская проза (до П. Краснова, В. Шкловского, И. Эренбурга, “Серапионовых братьевˮ, Б. Пильняка, И. Бабеля); в финале – беглый, но информативный обзор драмы и литературной критики (плюс – по западному образцу – литературоведения).
20 Итак, зарубежные истории русской литературы представляют тот же научный жанр “истории национальной литературыˮ, что и отечественные “историиˮ, но существенно отличаются по нескольким дифференциальным признакам. Они более склонны к цивилизационным обобщениям. Их авторы – за редким исключением вроде Д. Мирского – в меньшей степени претендуют на полноту охвата литературных фактов, зато в большей степени нацелены на привлечение актуального литературного материала. Последнее обусловлено тем практическим обстоятельством, что фундаментальные отечественные истории русской литературы непосредственно не связаны с нуждами преподавания, напротив, зарубежные именно в рамках этих связей преимущественно и создаются. Кроме того, зарубежные “историиˮ нередко акцентировали литературные произведения, которые в России – до 1917 г. или после – попали под цензурные запреты; соответственно, с отменой запретов и вхождением новых текстов в сферу академической компетентности отечественные “историиˮ должны “догонятьˮ западные компендиумы.
21 Период XX – начала XXI в. – именно такой случай. Изучение его места в “целостныхˮ зарубежных историях русской литературы насущно для отечественной науки постольку, поскольку позволяет не просто систематизировать информацию об “историяхˮ, написанных примерно за последние полвека, но и вступить в культурный диалог с опытом осмысления новейшей литературы, в них накопленным. Не привлекаются в данной статье традиции, сформировавшиеся в странах бывшего социалистического лагеря, и Востока, что требует специальной профессиональной подготовки; разумеется, речь также не идет об исчерпывающем перечне “историйˮ, но хочется верить, что их выбор достаточно полон и репрезентативен.
22

2.

23 В качестве научной литературы, ориентирующей в вопросе, продуктивно использовать сборники, изданные по результатам двух представительных международных конференций: “Принципы написания истории литературыˮ (Геттинген, 1981) и “Национальные истории русской литературыˮ (Пекин, 2015). Первая показательна для начала выбранного в данной статье хронологического отрезка бытования “историйˮ, вторая – для настоящего момента.
24 Геттингенская конференция пришлась на советские 1980-е гг. и проводилась во взаимодействии с ИМЛИ (Ю. Виппер, А. Демин, Г. Ломидзе, И. Фрадкин и др.). “Зарубежныеˮ методологические заботы озвучены в двух выступлениях инициатора конференции Р. Лауэра. Во вступительном докладе он посетовал на трудности “написания истории литературыˮ: “Кто пишет историю литературы, всегда виноватˮ [32, c. 2]. Имелись в виду принципиальные “искушенияˮ, которые подстерегают автора “историиˮ: 1) модная рецептивная концепция Х. Яусса, которая сводит историю литературы к истории критики; 2) социологизация; 3) чрезмерная фактография. В качестве выхода же Лауэр указывал на традиции русского формализма, предлагая рассматривать историю литературы как имманентное развитие стиля и жанровой системы, художественных приемов, тем, мотивов и т.п. [32, c. 3–4]. Такой подход практически тождественен – через 55 лет – подходу Мирского, но, очевидно, не потерял новизны. А в основном докладе на конференции [33, c. 73–86] Лауэр размышлял о другой методологической проблеме, особенно значимой для Германии – дискуссионности категории “национальная литератураˮ, маркированной эпохой романтизма и скомпрометированной при национал-социализме. Как средство преодоления этой устаревшей и вредной категории он выдвигал многолитературность (“Multiliteraturaritätˮ), то есть изучение сосуществования нескольких литератур в одной стране, распространение литературы какого-либо языка за пределы одной страны, авторов-би-, трилингвов и т.п. Активность Лауэра – инициатора и участника конференции “Принципы написания истории литературыˮ – тем значимей, что в 2000 г. он выпустит “Историю русской литературыˮ (см.: [34]).
25 Пекинская конференция носила более обобщающий характер, что и понятно: свершились эпохальные преобразования, ознаменовавшие время М. Горбачева и постсоветскую Россию; изданы новые “историиˮ; неизбежно возникли новые методологические “искушенияˮ.
26 Отвлекаясь от выступлений, посвященных Китаю и другим восточным традициям, следует, прежде всего, назвать установочные доклады В. Багно [14] и В. Полонского [35]. В. Багно изучал цивилизационные модели осмысления русской литературы на материале книг М. де Вогюэ и Э. Пардо Басан: действительно, поиск этих моделей, свойственный зарубежным “историямˮ, присутствует уже в пионерских сочинениях, хотя приводит к противоположным результатам – у Вогюэ диагноз “силы религиозного чувстваˮ в русской литературе, а у Пардо Басан уверенность в том, “русская литература и предвосхищала революцию, и готовила ееˮ [14, с. 4, 11].
27 В. Полонский обсуждает теоретические аспекты встречи отечественных и зарубежных “историйˮ на поле новейшей литературы. Включая новых авторов, академическая “историяˮ не просто количественно расширяет список литературных фактов, но неизбежно корректирует канон, базовый для национальной культуры: “ история словесности одновременно фиксирует уже сложившийся, предзаданный ей канон литературной классики, и в то же время, рефлексируя над каноном, его пересматривает, корректирует, порой даже полностью переформирует. В этом смысле история литературы уподобляется академическим лингвистическим институциям по нормированию и кодификации национального языка, никак не будучи сегодня на это уполномочена и имея дело с куда менее верифицируемым материаломˮ [35, с. 15]. Одновременно расширение “фактовˮ заставляет пересмотреть “вопрос о литературной периодизацииˮ [35, с. 21], далеко не схоластический: ведь периодизация в истории литературы обязательно обусловлена той концепцией, которой придерживаются авторы (хотя периодизация имеет тенденцию к автоматизации при многократном воспроизведении), а потому изменения в периодизации и оценке современной литературы могут потребовать изменений в периодизации и оценке во всей истории литературы. К примеру, “серебряный векˮ интересен не только сам по себе, но по той причине, что он «параллельно вырабатывал метаязык осмысления этой динамики, тем самым формируя иерархию ценностей и канон национальных достижений, прочитывая “золотой”, пушкинско-гоголевский период истории по собственным “серебряновечным” лекалам» [35, с. 23–24]; более того, «литераторами “серебряного века” оказалось отчасти абсорбировано не только прошлое, но и будущее – благодаря особому влиянию, которое они оказали на язык историко- и теоретико-литературных построений последующих десятилетий» [35, с. 26]. Таким образом, “сегодня по-настоящему состоятельной может быть, наверное, такая академическая история литературыˮ, которая представит “эволюцию отечественной словесности прошлого столетия не в виде стройной одномерной схемы, цементированной навязанными универсалиями, а как пучок многовариантных линий развития, причем акцент здесь будет неизбежно ставиться на несходстве схожего, на разности происходящего в соседних рядах – собственно-литературных, общественно-политических и т.п.ˮ [35, с. 35–36].
28 Большинство докладов на пекинской конференции представлены полезнейшими обзорами различных национальных версий зарубежной “истории русской литературыˮ, которые выполнены авторитетными специалистами, нередко в написании такого рода “историйˮ участвовавших: а именно – французской [36], итальянской [37], немецкой [38], испанской [39] и английской [20]. Б. Менцель, дав подробную характеристику этапов немецкой традиции и отдельных “историйˮ, в заключение сформулировала кризисные вызовы, с которыми “историиˮ неизбежно столкнутся в будущем: теоретическая проблематичность категории национальной литературы как укорененной в XIX в., “проблема мультикультурности как проблема написания истории литературыˮ (ср. замечания Лауэра на геттингенской конференции), “изменение медийного ландшафтаˮ, то есть влияние “мультимедийной, мультилингвальной и мультикультурной литературы, а также растущую детерриториализациюˮ [38, с. 177–178].
29 Также Б. Менцель указала на важную роль справочников, которые приготовил Вольфганг Казак [38, с. 167]. Действительно, эти справочники незаменимы при изучении истории русской литературы. Авторский “Лексикон русской литературы XX векаˮ (1992), к счастью, введен в российский обиход [40]. Изданная Казаком энциклопедия “Главные произведения русской литературыˮ (1997) разделена на пять частей: “Древнерусская литература от начала до конца XVII векаˮ; “Просвещение и классицизм. XVIII векˮ; “Романтизм и реализм. XIX векˮ; “Русский модернизм. От рубежа веков до 1917ˮ; “Политизация – разделение – возвращение единства. Русская литература от начала советской эры до сегодняˮ; первые три раздела – меньше 300 страниц; актуальные четвертый и пятый – около 430. В каждой части статьи расположены в алфавитном порядке, по авторам (если есть); внутри статей об авторах – опять же по алфавиту – их избранные тексты; статьи снабжены библиографией. Например, в четвертую часть “Русский модернизмˮ включена статья об Андрее Белом [41, с. 329–334] (для сравнения: статья о Чехове, также в части “Русский модернизмˮ, в три раза пространней [41, с. 349–366]); она открывается списком литературы о жизни и творчестве писателя (из русскоязычных – работы эмигрантов К. Мочульского, М. Мироновой и сообщение о международной конференции в ИМЛИ в “Известиях АНˮ за 1994 г.); затем – лирика, “Котик Летаевˮ, “Петербургˮ, “Серебряный голубьˮ; после каждого текста – указания на русские издания, немецкие переводы (если есть) и научную литературу. В статьях не только пересказывается сюжет, но дается толкование произведения. Так, в статье об И. Ильфе и Е. Петрове ([41, с. 531–532], пятая часть) представлены два романа об Остапе Бендере; в связи с “Двенадцатью стульямиˮ сообщается о “легкостиˮ слога соавторов; отмечается мастерство техники – комизм ситуаций, трюки в духе Ч. Чаплина, гоголевский гротеск; в качестве объектов сатиры (сатира во второй половине романа оценивается как более острая) указаны советский утопизм (вселенский шахматный конгресс в Васюках), а также классы “бывшихˮ, советский бюрократизм, хозяйственный беспорядок и т.п. В статье о “Золотом теленкеˮ скорее преобладает пересказ, лишь в конце его жанр классифицруется как плутовской роман. К несчастью, в статье присутствуют фактические неточности [41, с. 532]: антагонист Бендера, конечно, не “Корейковˮ, а “Корейкоˮ, и попался он “великому комбинаторуˮ не в Сибири, а на строительстве Туркестано-Сибирской магистрали, в Казахстане.
30 Наконец, другой справочник Казака 1997 г. [42] содержит полезнейший аннотированный указатель историй русской литературы, как российских, так и зарубежных.
31

3.

32 Как уже уточнялось, основной объект исследования в данной статье – зарубежные “историиˮ, увидевшие свет в течение последних пятидесяти лет. Анализ их целесообразно начать с немецкой традиции, наверное, самой богатой на европейском континенте, о чем свидетельствует обзор Б. Менцель на пекинской конференции.
33 Еще в первые десятилетия XX в. в Германии были опубликованы “историиˮ А. Брюкнера и А. Лютера, в достаточной мере отвечавшие академическим стандартам; для того времени симптоматично, что компетентность авторов в области русской литературы отчасти объяснялась их биографической связью с Российской империей [38, с. 162–166]. В этот же ряд стоит поставить “Историию русской литературы в лицахˮ (1922) Александра Элиасберга (см. изд.: [43]), который, родившись в Минске, вошел в немецкую литературную среду (близкое окружение Т. Манна) и в то же время выступал посредником между Западом и русским символизмом (предисловие к книге написал Д. Мережковский; “первоеˮ лицо – А. Пушкин; новая литература представлена “лицамиˮ А. Чехова, М. Горького и Л. Андреева, М. Кузмина и А. Блока, а также краткими обзорами “декадентовˮ, неореалистов и их эпигонов, литературой “под большевизмомˮ). Б. Менцель добавляет к числу выходцев из России, сыгравших роль в немецкой русистике [38, с. 162–166], блистательного Дмитрия Чижевского (цельной “Истории русской литературыˮ не написавшего) и Всеволода Сечкарева, уже в 1962 г. выпустившего “Историю русской литературыˮ [44].
34 В 1950-х наступает следующий этап в эволюции немецких “историйˮ, очевидно, детерминированный изменениями, которые происходили в советском обществе после 1953 г. Для этого этапа показательна “История русской литературыˮ (1955) В. Леттенбауэра (см.: переиздание 1958 г.: [30]). Вильгельм Леттенбауэр уже не имеет никакого биографического касательства к России, книга прямо предназначена для университетов и включает литературный материал до смерти И. Сталина. Новой литературе посвящены финальные четвертая и пятая главы, которые занимают одну треть книги (ср. 50 страниц из 500 у А. Брюкнера). Четвертая глава “Литература 1880–1920 гг. и литература эмиграцииˮ начинается с А. Чехова и завершается “прозаиками эмиграцииˮ (две страницы): И. Шмелев, М. Алданов, Б. Зайцев, В. Набоков (трогательно подчеркнуто происхождение семьи А. Блока из Мекленбурга [30, с. 231]). В пятой главе “Советская литератураˮ – после привычных 1920-х гг. – применительно к организации ССП в 1932 г. дается характеристика признаков социалистического реализма, где вместе с введением прямого политического руководства литературой оговариваются компромисс с интеллигенцией и реабилитация классики [30, с. 271–272], а все изложение доведено до “оттепелиˮ: знаковые статья И. Эренбурга в “Знамениˮ и роман В. Пановой “Времена годаˮ (1953); выступление А. Суркова на II съезде писателей с обвинениями сторонников “оттепелиˮ в объективистском отступлении от соцреализма (1954); лучшие произведения: романы К. Федина и “Лесˮ Л. Леонова; продолжатели отечественной “обличительной литературыˮ: “Не хлебом единымˮ В. Дудинцева и “Собственное мнениеˮ Д. Гранина (1956); по мнению В. Леттенбауэра, высказанному на последней странице, дальнейшее развитие советской литературы трудно предсказать, но, учитывая решения XX съезда КПСС, есть основания для надежды [30, с. 315].
35 Почти одновременно с Леттенбауэром в немецком переводе была издана “История русской литературыˮ (1957) А. Стендер-Петерсена; книга, на датском языке опубликованная в 1952 г. в трех томах (“Den Rusiske litterature historieˮ), доныне сохраняет популярность в университетах Германии, а перевод продолжает переиздаваться (см., напр.: [45]). Знаменитый датский славист Адольф Стендер-Петерсен родился в Петербурге в 1893 г., жил в России до 1916 г. и в предисловии благодарно пишет, что “Историяˮ восходит не только к лекциям, которые он читал Дании, но в чем-то – к гимназической и студенческой юности [45, с. IX]. В отличие от Леттенбауэра, Стендер-Петерсен демонстративно игнорировал советскую литературу: последняя глава “Период модернизмаˮ (только 140 страниц из общего объема в 980 страниц) обрывает повествование на 1917 г. Датский славист убежден: Октябрьская революция ознаменовала конец второго периода русской литературы (“европейскогоˮ; первый – “византийскийˮ, то есть древнерусский) и начало третьего (“советскогоˮ), однако его история “еще не написанаˮ [45, с. 543], в том смысле, что еще не может быть написана – нет достаточной дистанции. Эта позиция фактически соответствует российской традиции (ср. ленинградский четырехтомник), но в зарубежной перспективе несколько маргинальна.
36 Генерация актуальных немецких “историйˮ увидела свет в 1990-е гг., что закономерно совпало с новым витком кардинальных преобразований в России. Так, в упоминашейся энциклопедии В. Казака “Главные произведения русской литературыˮ основной словарной части предпосланы два эссе: “Русская литератураˮ Леттенбауэра (до “серебряного векаˮ) и самого издателя “Русская литература 20 века. От символизма до конца Советского Союзаˮ. Эссе Казака краткое, но концептуальное: он вписывает советскую литературу в политическую историю, однако полемизирует с политическими схемами советской науки и западных ученых, которые их повторяют. Согласно Казаку, после феерического “серебряного векаˮ русская литература вступила в период разделения, когда советская ее ветвь деградировала, будучи отучена от правдивого изображения реальности, в то время как эмигрантская продолжила прерванную плодотворную традицию (подразумеваются все три “волныˮ эмиграции: 1917–1922, 1941–1945, 1971–1984); напротив, “перестройкаˮ вернула русскую литературу из пагубного разделения и в целом нормализировала положение [41, с. 17]. Хотя реформы М. Горбачева имели негативную социальную сторону, в литературе они вызвали перелом, сопоставимый с 1917 г.: право писателей на честное самовыражение, отмена цензуры, отказ от соцреализма, рост культурного значения провинции [41, с. 21–22]. Конечно, в литературной области тоже наблюдались элементы распада (утрата современными писателями высокого общественного статуса, падение гонораров), однако читатель получил ранее запретные тексты, стала возможной открытая полемика “правыхˮ и “левыхˮ (кавычки автора), возникли новые журналы, в частности, поддерживающие “другую литературуˮ – модернизм и постмодернизм. Наконец, российская наука смогла обратиться к литературоведческим и философским идеям, сохраненным и развитым в эмиграции.
37 Наиболее полно актуальный этап реализовался в авторской “историиˮ Р. Лауэра 2000 г. и коллективной “историиˮ, изданной под редакцией К. Штедтке в 2002 г. (см. переизд. обеих: [34]; [46]).
38 “История русской литературыˮ Лауэра начинается с 1700 г., потому что, по мнению автора, лишь тогда русская литература стала великой и даже древнерусскую литературу следует изучать с точки зрения ее рецепции “после Петраˮ – изящный логический ход, обязанный школе Яусса [34, с. 15–16]. Так что хотя Лауэр включил в свою малую “Историюˮ 2005 г. раздел о средневековой литературе [47], суть концепции от этого не изменилась.
39 В большой “Историиˮ новая литература занимает 500 страниц из 900, то есть – в отличие от Мирского и Леттенбауэра – уже больше половины.
40 На геттингенской конференции Лауэр призывал анализировать историю литературы как имманентную систему. Теперь, ссылаясь на идеи Ю. Лотмана о бинарности отечественной культуры, он заключает специфику русской литературы (безусловно, принадлежащей к великим национальным литературам) в постоянном споре “славянскогоˮ, “азиатскогоˮ и европейского, модернизаторского направлений, которые в разные эпохи облекается в различные формы [34, с. 19–20]. Этот спор, выразившийся в восходящих к А. Пушкину и Н. Гоголю линиям литературы, идет вплоть до времен И. Сталина и Л. Брежнева и снимается только в эпоху “перестройкиˮ: так, формат Пушкинских торжеств 1999 г. (ср., кстати, значение Пушкинского юбилея 1880 г. в “Историиˮ Пыпина) допустил равно официальные празднества и постмодернистское эссе А. Битова “Вычитание зайцаˮ ([34, с. 32–33]; битовское эссе 1992 г. было по-немецки опубликовано в 1999 г.). Также приложение “бинарностиˮ – нетривиальная (и, откровенно говоря, не совсем понятная) идея Лауэра о парадигме “плеядыˮ как выражении творческого народного начала, присущей русской литературе со времен М. Ломоносова и отличающей ее от других литератур [34, с. 33]. В малой “Историиˮ идея “плеядыˮ дополнена идеей близнецов-“диоскуровˮ (тоже смутной): А. Герцен и Н. Огарев, Л. Толстой и Ф. Достоевский, А. Блок и А. Белый [47, с. 14–15].
41 Большая “История русской литературыˮ состоит из восьми глав: “Европеизация русской литературыˮ; “Эпоха Пушкина (1820–1840ˮ; “Русский реализм (1840–1880)ˮ; “Русский модернизм (1880–1917)ˮ; “Разделение русской литературыˮ; “Социалистический реализм (1932–1953)ˮ; “Оттепель и новые разделения (1953–1984)ˮ; “Реинтеграция русской литературы (с 1985)ˮ.
42 Не имея возможности в рамках данной статьи детально изучать “Историюˮ Лауэра (как и другие “Историиˮ), остается сосредоточить внимание на концептуальных положениях, касающихся новой литературы.
43 Глава пятая “Русский модернизм (1880–1917)ˮ свидетельствует, что интерпретация русского модернизма, можно сказать, отстоялась: глава привычно разделена на “Между натурализмом и символизмом (1880–1910)ˮ (символизм из 60 страниц занимает всего 15) и “Акмеизм и футуризм (1910–1917)ˮ.
44 В главе “Разделение русской литературыˮ первый раздел “Литература эмиграции (1917–1940)ˮ посвящен эмиграции, изложение ведется по ее центрам и венчается творчеством В. Набокова, которое в своих синтетических тенденциях – как позднее творчество И. Бродскго – задает парадигму будущего плодотворного слияния культур [34, с. 587]; второй раздел “Группировки 1920-х гг.ˮ содержит обзор словесности, тоже пока многоцветной и относительно свободной.
45 Лауэр весьма обстоятелен в “советскихˮ главах: “Социалистический реализм (1932–1953)ˮ и “Оттепель и новые разделения (1953–1984)ˮ. Достаточно перечислить подразделы в разделе “30-е годыˮ: Тоталитарный контроль над литературой; Власть Сталина; Герои и вредители; К генезису соцреализма; Поддержка литературы и преследования писателей; Производственный роман; Роман воспитания; Роман-эпопея; Массовая песня и детская литература. С. Маршак; Литература в тени (неофициальная, своего рода третья ветвь наряду с советской литературой и эмиграцией); А. Ахматова; Д. Хармс; Л. Добычин; А. Платонов; Творчество М. Булгакова. Вместе с тем, Лауэр применяет свою “бинарнуюˮ концепцию и подход к русской литературы с точки зрения разделения / реинтеграции: творчество М. Булгакова (преимущественно остававшееся “в тениˮ) выступает вершиной 1930-х годов, цикл романов К. Федина выдерживает сопоставление с “Доктором Живагоˮ (от проблематики до символики свечи) [34, с. 751–752], а подключение третьей волны эмиграции и прежде всего поэзии И. Бродского позволяют с уверенностью говорить о художественном и политическом богатстве брежневского “застояˮ [34, с. 840]. На первый взгляд, это – парадоксы, однако они провоцируют постановку серьезнейшей культурной задачи, упоминавшейся выше: формирование канона отечественной литературы.
46 Последняя глава “Реинтеграция русской литературы (с 1985)ˮ содержит два раздела: “Снятие табу и открытостьˮ и “Перспективыˮ. В разделе “Снятие табу и открытостьˮ изложены литературные факты, представление о подборе которых можно получить из заглавий некоторых подразделов: Перестройка и гласность (политический обзор от М. Горбачева до войны в Чечне); Гражданская война в литературе (консерваторы из Московского отделения СП против “Апреляˮ и т.п. продолжателей “Метрополяˮ); Снятие табу и открытость (“Доктор Живагоˮ, антология Евтушенко “Русская муза XX векаˮ, возвращенная литература); Перестроечная литература (“Пожарˮ В. Распутина, “Плахаˮ Ч. Айтматова, “Печальный детективˮ В. Астафьева, “Ночевала тучка золотаяˮ А. Приставкина, “Белые одеждыˮ В. Дудинцева, “Зубрˮ Д. Гранина; актуализация “Детей Арбатаˮ А. Рыбакова и произведений В. Гроссмана “Жизнь и судьбаˮ, “Все течетˮ); Михаил Шатров (ленинская пьеса 1988 г. “Дальше… Дальше… Дальше!ˮ); Другая проза (это выражение С. Чупринина обозначает в основном авторов альманаха “Метропольˮ, в частности, сюда относится критическая статья “Поминки по советской литературеˮ (1990) Виктора Ерофеева, предложившая новое понимание текста и текстовых практик [34, с. 861]); Русские “Цветы злаˮ (то есть нарушения табу – по названию антологии, собранной Виктором Ерофеевым: имеются в виду Ю. Мамлеев, Венедикт Ерофеев, Е. Харитонов, “Это я, Эдичкаˮ Э. Лимонова, “Тридцатая любовь Мариныˮ В. Сорокина, “Школа для дураковˮ Саши Соколова, “Смиренное кладбищеˮ С. Каледина); Евгений Попов; Виктор Пелевин; Л. Петрушевская; Т. Толстая; Современная лирика. Концептуализм. Д.А. Пригов. Л. Рубинштейн. Подборка значимых вех и текстов, надо признать, ожидаемая, но раздел “Перспективыˮ – снова вполне авторский. Лауэр строит его на творчестве вернувшегося А. Солженицына, так сказать, после “Колесаˮ: писатель, давно ставший в России символом литературы общественного воздействия, выступил тогда автором сомнительного исторического сочинения “Двести лет вместеˮ, но и таких поздних шедевров, как рассказы “Эгоˮ и “На краяхˮ. Согласно Лауэру, основная перспектива для русской литературы – дальнейшая борьба за свободу и разнообразие самовыражения писателя, и в этой перспективе она по бинарной логике должна выбирать между очередными “диоскурамиˮ: Солженицыным – литературой социальной направленности и Набоковым – литературой, позиционируемой как особый мир ([34, с. 907–912]; в малой “Историиˮ Лауэр структурировал современную литературу другой парой “диоскуровˮ – А. Битовым и В. Маканиным [47, с. 14–15]).
47 “Историяˮ, изданная К. Штедтке, во многих отношениях близка “Историиˮ Лауэра. Она так же предназначены студентам; так же сфокусирована на новой литературе, которой уделено 240 страниц из 465 и на которую приходится расцвет русской литературной традиции [46, с. IX–X]; так же редактор исходит из того, что только с точки зрения современного социального преображения России становится возможной история, свободная от идеологических клише и предрассудков [46, с. VII]; так же авторы исследуют различные этапы и формы процесса разделения и интеграции литературы, что используется как способ не разрушения, а реконструкции канона [46, с. VII]. Важное же отличие книги Штедтке от Лауэра – более настойчивое соотнесение литературы с внелитературным контекстом, в том числе, характеристики социально-политической ситуации, которые предваряют главы.
48 Главы в “Историиˮ Штедтке написаны самим редактором и еще пятью славистами; глав – девять: “Средние векаˮ; “18 столетиеˮ; “От конца XVIII в. до Крымской войныˮ; «Реализм и “междувременье”»; “Модернизмˮ; “От авангарда к литературной уравниловке (1917–1934)ˮ; “Социалистический реализмˮ; “От оттепели к перестройке (1953–1991)ˮ; “Литература в Новой России (1991–2010)ˮ.
49 Чтобы дать некое представление о подходе коллектива авторов к новой литературе, можно показать, как конкретно работает механизм разделения / реинтеграции. В главе “Модернизмˮ В. Киссель, упомянув системы периодизации З. Минц и А. Ханзена-Леве, выделил три этапа модернизма по такому принципу: 1) амбивалентный модернизм (1892–1905 гг.); 2) воинствующий модернизм – постсимволизм и ранний авангард (1905–1921 гг.); 3) рассыпанный модернизм – модернизм в эмиграции (1922–1940 гг.). Значит, два этапа единого модернизма пришлись на литературу, бытующую в России, а третий – на эмигрантскую ветвь, отделившуюся в результате дезинтеграции 1917 г. А. Гуски в главе “От авангарда к литературной уравниловке (1917–1934)ˮ, определяя значение “великой цезурыˮ, вызванной Октябрьским переворотом, описывает разделение русской литературы на четыре ветви: 1) официальная; 2) эмигрантская; 3) запрещенная; 4) самиздат [46, с. 290–291]; соответственно, австрийский славист Хр. Энгель в главе, посвященной 1953–1991 гг., рассматривает литературу этого переиода как неразрывное сплетение госиздата, самиздата и тамиздата, распределяя тексты того времени не по ветвям, а в хронологическом порядке и по тематике, что не могло бы работать для довоенного периода [46, с. 355].
50 Также Хр. Энгель – автор завершающей главы “Литература в Новой Россииˮ; во втором издании изложение здесь достигает аж 2010 г. Р. Лауэр ранее ограничивался собственно концом тысячелетия, реализуя теоретическую концепцию единой русской литературы, напротив, австрийский ученый предпочитает более строгий хронологический подход, причем, справедливо оговоривает, что характеристика актуальной литературы – по определению предприятие дерзкое и предварительное [46, с. 397]. Вначале, характеризуя социальный контекст, она указывает на условия существования литературы в 1991–2010 гг.: 1) кризис ССП и формирование нового книжного рынка; 2) система литературных премий (“Русский Букерˮ, “Национальный бестселлерˮ, “Большая книгаˮ); 3) опросы читательской аудитории (оказывается, в 2003 г. одинаково высоко оценивались А. Рыбаков и А. Солженицын); 4) участие в престижных международных акциях вроде Франкфуртской книжной ярмарки. С литературной точки зрения, общей особенностью эпохи обусловлено доминированием постмодернизма (для периода 1953–1991 гг., глава о котором также принадлежит Энгель, она дефиниций такого рода избегала, предпочитая акцентировать интеграцию различных ветвей литературы): предшественники – В. Набоков, А. Битов, Венедикт Ерофеев; актуальные примеры – повесть Е. Попова “Накануне наканунеˮ и роман М. Шишкина “Венерин волосˮ, адаптировавший традицию “Улиссаˮ Дж. Джойса; особо выдвинуты В. Пелевин и В. Сорокин. Конкретный анализ периода 1991–2010 гг. Энгель дает “по царствиямˮ. Слоган литературы эпохи Б. Ельцина – “реальности и идентичности в измененииˮ, показательные тексты: “Новые Робинзоныˮ Л. Петрушевской, “Медея и ее детиˮ, “Даниил Штейн, переводчикˮ Л. Улицкой, “Андерграунд, или Герой нашего времениˮ и “Асанˮ В. Маканина, “Кысьˮ Т. Толстой, “Орфографияˮ Д. Быкова, “Духлессˮ С. Минаева, фильмы А. Балабанова, детективы А. Марининой, Д. Донцовой и ителлектуалов Б. Акунина, Л. Юзефовича, “новая драмаˮ Мих. Угарова, Е. Греминой, Е. Гришковца, М. Курочкина, И. Вырыпаева, братьев Пресняковых. Слоган литературы эпоха В. Путина – “имперские проекты и их противовесыˮ (ученый приводит слова Л. Данилкина, что нулевые теоретически должны были стать пост-сорокинскими, а стали пост-лимоновскими [46, с. 419–420]): идеологический С. Шаргунов, “Господин Гексогенˮ А. Проханова – антисемитский политический триллер; в русской литературе за пределами России – популярный в Германии прозаик Владимир Каминер; использование медийных возможностей (к изучению которых призывала Б. Менцель): интернет-проект М. Кононенко “Владимир Владимировичˮ, пионеры литературного интернета – М. Мошков, Р. Лейбов, интернет-лирика в деятельности Д. Кузьмина, жанр “танкетокˮ (инициатор А. Верницкий).
51 Коллективные сборники под редакцией Б. Целинского “Русская новеллаˮ, “Русская лирикаˮ, “Русский романˮ, “Русская драмаˮ (серия “Русская литература в интерпретации отдельных текстовˮ), строго говоря, не относятся к жанру “историйˮ, но напоминают его по подходу и востребованности в университетах (см., напр., изд.: [48]; [49]; [50]; [51]). Например, композиционная организация сборника “Русская драмаˮ такова: пространная вступительная статья редактора с обширнейшей библиографией, где дается полный обзор начиная с ранней драмы XVII в. и где новой литературе (от А. Чехова) выделено 55 страниц из 124; отдельные статьи разных авторов посвящены образцовым текстам (с отдельной библиографией): Д. Фонвизин “Недоросльˮ, А. Грибоедов “Горе от умаˮ, А. Пушкин “Борис Годуновˮ, Н. Гоголь “Ревизорˮ, И. Тургенев “Месяц в деревнеˮ, А. Островский “Лесˮ, Л. Толстой “Власть тьмыˮ, все четыре классических пьесы А. Чехова, М. Горький “На днеˮ, А. Блок “Балаганчикˮ, А. Крученых “Победа над солнцемˮ, В. Маяковский “Мистерия-буффˮ, М. Булгаков “Дни Турбинныхˮ, Н. Эрдман “Самоубийцаˮ, И. Бабель “Марияˮ, А. Введенский “Елка у Ивановыхˮ, А. Вампилов “Утиная охотаˮ, Л. Петрушевская “Чинзаноˮ; причем, теперь новой литературе (если включать в нее А. Чехова) отведено 200 страниц, а классике – всего 115.
52 В заключение хотелось бы кратко коснуться “историиˮ Э. Вагеманса, бельгийского слависта (левенский Католический университет): опубликованная в 1951 г. на нидерландском языке (E. Waegemans “Russische literatuur van de 18e eeuwˮ), она в расширенном варианте была в 1998 г. переведена на немецкий и (подобно книге датчанина Стендер-Петерсена) активно рекомендуется в Германии [42, с. 115–116], а в 2002 г. в переводе Д. Сильвестрова была опубликована по-русски в издательстве РГГУ (см.: [52], см. также рецензию: [53]).
53

4.

54 Переходя к традициям романских стран, оказываешься лицом к лицу с амбициознейшей “Историей русской литературыˮ французского издательства “Fayardˮ. Эта “Историяˮ состоит из шести томов эницклопедического формата; вначале ударно подано – с нарушением исторического порядка – XX столетие: первый том (1987) посвящался “серебряному векуˮ от А. Чехова [54], второй – революции 1917 г. и двадцатым годам [55]; третий – тому, что авторы назвали “заморозкамиˮ и “оттепелямиˮ [56]; затем последовали “классическиеˮ тома: от истоков до Г. Державина [57]; эпоха А. Пушкина и Н. Гоголя [58]; в 2005 г. исторический круг замкнулся реалистическим романом [59]. Участниками “Историиˮ стали многие авторитетнейшие литературоведы из разных стран, в частности, редакторы – Ж. Нива (Франция), В. Страда (Италия) и представители третьей волны эмиграции И. Серман, Е. Эткинд. Подход коллектива позволяет отнести французскую “Историюˮ к англо-саксонской парадигме “cultural studiesˮ: “авторы описывали эволюцию литературной цивилизации, в которой словесный феномен многообразно отражался в зеркалах иных искусств и форм творчества (философии, живописи, театра, кино)ˮ ([35, c. 22]; склонный к традиционному литературоведению В. Казак воспринял эту широту охвата как мало объяснимую небрежность [42, с. 112]). Также “Историяˮ необычно включает – в пику советскому недоверию к форме – специальные очерки поэтики писателей, причем, “серебряного векаˮ: А. Блока и В. Маяковского (Е. Эткинд), О. Мандельштама (Т. Венцлова), Б. Пастернака (А. Жолковский), А. Ахматовой (А. Найман). Вообще размах французской “Историиˮ, очевидно, определялся тем, что она была задумана во времена “холодной войныˮ как альтернатива советскому изводу. Однако пока выходили очередные тома, в СССР произошла смена идеологических вех, а запретные темы и авторы перестали быть таковыми и началось их основательное изучение: в результате закономерно, что на русский язык был переведен только первый том – том “серебряного векаˮ [60].
55 “Историяˮ, изданная “Fayardˮ, пространна и создана замечательными специалистами, но, увы, получается: чем значительней труд, тем меньше о нем слов – в статье ее анализ вынужденно редуцирован до тома 1990 г., отведенного хронологически позднейшему периоду русской литературы.
56 Предшествующий ему том “Революция и двадцатые годыˮ заканчивался на переломном 1929 г. (решительный поворот партийной политики в сторону РАППа и стеснения других литературных группировок, “делоˮ Б. Пильняка и Е. Замятина, проблемы у М. Булгакова, А. Платонова, Л. Добычина, даже у И. Ильфа с Е. Петровым [55, с. 843–854]). Том же “Заморозки и оттепелиˮ открывается оптимистическим вступлением, в котором указывается на событие, символически определяющее современность: “Архипела Гулагˮ опубликован в Москве [56, с. 8]. Том – согласно парадигме “cultural studiesˮ – включает главы о массовой (Л. Геллер) и детской литературе (Лев Лосев); литературоведении и литературной критике, в том числе, очерки М. Холквиста о М. Бахтине, Ц. Тодорова о В. Проппе, И. Сермана о Б. Эйхенбауме и Д. Лихачеве, Н. Эйдельмана о пушкинистах и Ю. Оксмане, Б. Гаспарова о Ю. Лотмане;о философии (М. Бахтин, П. Флоренский, А. Лосев, Г. Шпет); музыке; пластических искусствах (И. Голомшток). В заключительной восемнадцатой главе польский критик А. Дравич характеризует литературу конца восьмидесятых (по причине стремительности происходящих перемен напоминая, что пишет в 1989 г. [56, с. 892]): “перестройкаˮ уникальна в советской истории, ведь литература открыто перестала выполнять партийный заказ, возникла возможность воссоединения с эмигрантской ветвью и вообще произошла нормализация [56, с. 904–905]. В ту же главу помещен раздел “Литература третьей оттепелиˮ российского критика И. Золотусского, где раскрывается базовая метафора тома: первая советская “оттепельˮ – 1920-е, вторая, собственно классическая – 1950–1960-х, третья началась в литературе вскоре после программных заявлений М. Горбачева (“Пожарˮ В. Распутина, “Печальный детективˮ В. Астафьева, “Плахаˮ Ч. Айтматова); далее критик сдержанно оценивает “другую литературуˮ, оппонирующую гражданскому и духовному наследию предшественников (на примере двух Ерофеевых [56, с. 922]); завершается глава меланхолической констатацией, что писатели этих лет оказались в невыгодной позиции: их затмили “возвращенныеˮ читателю А. Платонов, Б. Пастернак, В. Гроссман.
57 Одноврменно с французской “Историейˮ в Италии вышла трехтомная “История русской литературной цивилазацииˮ под редакцией М. Колуччи и Р. Пиккио [61], тоже написанная при участии ученых из разных стран. Чисто формально, объемом “Историяˮ М. Колуччи и Р. Пиккио не так выделяется, как проект издательства “Fayardˮ или прежняя итальянская “Историяˮ Э. Ло Гатто, но, разумеется, впечатляет. Первый том – литература от Древней Руси (Р. Пиккио – всемирноизвестный медиевист, его “История древнерусской литературыˮ неоднократно переводилась на русский – см., напр.: [62]) до конца XIX в. (А. Чехов); справочный третий том – хронология русской литературы и словарь писателей; второй – весь XX в. На первый взгляд, второй пространнее первого (800 и 900 страниц), однако в том включены отдельные части, посвященные фольклору и вспомогательным критическим материалам (Sussidi critici): Р. Уэллек “Характерные особенности русской литературной критикиˮ (включая литературоведение); Р. Пиккио и Б. Успенский “Формирование русского литературного языкаˮ; С. Гардзонио “Русская метрикаˮ; М. Бёмиг “Литература и другие искусстваˮ; Д. Кавайон “Русско-еврейская литератураˮ; Ч. Де Микелис “Россия и Италияˮ, – так что в итоге получается не 900, а 550 страниц.
58 В лаконичном предисловии поясняется заглавное понятие “литературной цивилизацииˮ, которое особенно подходит к России, где писатели всегда подчиняли художественные задачи политическим и религиозным [61, т. 1, с. VI]. Отсюда вытекает и композиционное построение, вписывающее историю литературы в политическую и культурную, что выражается в “этикеткахˮ эпох, дополнительно облегчающих читателю ориентацию в материале. Естественно, оговаривается учет распада СССР, реструктурирования литературы и постсоветских перспектив [61, т. 1, с. VI].
59 М. Плюханова, один из авторов итальянской “Историиˮ, представила исчерпывающий ее разбор на пекинской конференции, да еще с острыми элементами “инсайтаˮ. Она подчеркивает, что если французская “Историяˮ создавалась “с позиций русского литературоцентризмаˮ, то итальянская – с точки зрения западноевропейской культуры, “ее величия, полноты и порядкаˮ [37, с. 138–139]. Кроме того, установка М. Колуччи (собственно организатора) на “магистральные пути культурыˮ обусловила “уважительное отношение к государственным институтамˮ СССР; отсюда – композиция второго тома, «в которой Булгаков – альтернатива, а фундаментальные модели – это произведения Горького, “Как закалялась сталь” Островского и даже песни – такие как “Катюша”» [37, с. 148]; отсюда же – сдержанное отношение к диссидентам и то, что творчеству И. Бродскому места “почти не даноˮ [37, с. 150]. Однако ход времени и преобразования в России повели к тому, что идея “Историиˮ корректировалась [37, с. 150]: например, А. Шишкин написал главу “Оппозиция Октябрьской революции слева и справаˮ (с анализом “Петербургских дневниковˮ З. Гиппиус, “Апокалипсиса нашего времениˮ В. Розанова, текстов А. Ремизова, М. Горького, “скифскойˮ группы Р. Иванова-Разумника).
60 Литературный материал XX в. распределен во втором томе по двум частям: «“Серебряный век” русской литературы» (170 страниц) и “Советский периодˮ (330 страниц), в которой последняя небольшая глава (20 страниц) – “Конец утопии: русская литература постсоветского периодаˮ (А. Урусов). Автор иллюстрирует общую кризисную ситуацию статьей Виктора Ерофеева “Поминки по советской литературеˮ; к показательным фигурам относит Л. Петрушевскую, С. Каледина, М. Кураева, Т. Толстую, Е. Попова, Д.А. Пригова и – что характеризует время – публицистов В. Селюнина, Л. Чуковскую, Ю. Черниченко, Л. Сараскину [61, т. 2, с. 488–489]. Реструктурирование актуальной литературы А. Урусов удачно назвал “Выход из подполья и смена караулаˮ: это, с одной стороны, выдвижение на передний план представителей бывшего андерграунда В. Сорокина, Л. Рубинштейна, Д.А. Пригова, постмодернистов с их идолом Венедиктом Ерофеевым, а также эмигрантов А. Солженицына, Г. Владимова, В. Аксенова, В. Войновича, с другой – утрата читательского интереса не только советским официозом (Г. Марков, А. Иванов, Л. Леонов, Ю. Бондарев), но и вполне уважаемыми С. Залыгиным, Б. Можаевым, Г. Баклановым, В. Быковым [61, т. 2, с. 493–495]. Отдельное внимание славсит уделяет текстам, постмодернистски цитирующим и переосмысляющим отечественную культуру: “Накануне наканунеˮ Е. Попова – роман И. Тургенева, “Сундучок Милашевичаˮ М. Харитонова – “серебряный векˮ, эссе Саши Соколова “Знак озаренья. Попытка сюжетной прозыˮ – “Охранную грамотуˮ Б. Пастернака, уникальный “Бесконечный тупикˮ Д. Галковского – В. Розанова и В. Набокова [61, т. 2, с. 499–500]. Также “конец утопииˮ советского общества логично оборачивается цветением антиутопии: “Невозвращенецˮ А. Кабакова, “Я – Мышиный корольˮ А. Столярова, “Лазˮ В. Маканина; к этому ряду присоединен В. Пелевин (тогда начинающий) с “Жизнью насекомыхˮ [61, т. 2, с. 500–502]. Обзор поэзии А. Урусов центрирует вокруг Нобелевской премии И. Бродского, приходя к обнадеживающему выводу: литература продолжается.
61 Дальнейшее развитие русской литературы нашло отражение в авторской “Историиˮ Г. Карпи (2010–2016). В предисловии ученый пишет, что его “Историяˮ не энциклопедический свод знаний, как “История русской литературной цивилизацииˮ М. Колуччи и Р. Пиккио, но попытка помочь ориентироваться тем, кто уже владеет некоторыми сведениями [63, с. 13]. Однако “Историяˮ все равно получилась двухтомной: первый том – “От Петра Великого до Октябрьской революцииˮ [63], второй (вдвое короче) – “От Октябрьской революции до сегодняˮ [64]. Это композиционное решение останавливает внимание: если отсутствие древней литературы, уместившейся в первую главу “Прологˮ, имеет аналоги у Р. Лауэра или Э. Вагеманса, то “перетаскиваниеˮ последней трети XIX столетия и “серебряного векаˮ в начальный том похоже не на западные “историиˮ, а на ленинградский четырехтомник. Также автор в предисловии декларирует приверженность социологическому методу (марксистского типа).
62 Первый том “Историиˮ эмоционально венчается характеристикой лирики М. Цветаевой, “цементируемойˮ болью [63, с. 702], а второй том Г. Карпи не только открывает событиями 1917 г., но формулирует высокую значимость столетнего юбилея Октября (цитируя слова Е. Добренко: “книга коммунизмаˮ закрыта, однако ее следует перечитывать [64, с. 11]). Соответственно, итальянский славист доказывает, что представление эмиграции “истинно русским изгнанием идеи радиˮ – “мифˮ, что литература первой волны не хранитель традиции, альтернативной советской, а среда эффективно функционирующих механизмов управления (пусть и не таких жестких, как в СССР), да и слишком неоднородной была политическая позиция “России вне Россииˮ (во вставках дается информация о сменовеховцах и евразийцах) [64, с. 201–205].
63 Рубеж актуальной литературы Г. Карпи условно датирует 1990 г.: финал “возвращенияˮ отверженной литературы, позднегорбачевские политические и экономические реформы и – как у многих славистов – статья Виктора Ерофеева с символом-заглавием “Поминки по советской литературеˮ. Социально-экономическое положение: новая буржуазия сформировалась, а новое общество не сформировалось, – определяет спрос на эклектизм, который, в свою очередь, объясняет официальный стиль “вампирˮ (обыгрывание “ампираˮ, то есть имперское искусство с хищно-буржуазной окраской), идейный вакуум, господство паралитературы и литературы постмодернизма [64, с. 318–324]. В России – если ответственно следовать дефиниции – постмодернизм восходит не к поэме Венедикта Ерофеева “Москва–Петушкиˮ, которая продолжает духовную линию “Поэмы без герояˮ А. Ахматовой и “Египетской маркиˮ О. Мандельштама, а к “Школе для дураковˮ Саши Соколова и “Пушкинскому домуˮ А. Битова [64, с. 279]; репрезентативные тексты современного постмодернизма – “Чапаев и Пустотаˮ В. Пелевина, “Голубое салоˮ В. Сорокина, “Андерграунд, или Герой нашего времениˮ В. Маканина (самый глубокий роман десятилетия). Однако, согласно Г. Карпи, постмодернизм – господствующее, а не единственное направление в актуальной литературе: ему оппонирует традиция русского “литературоцентризмаˮ, и это культурное противостояние отражается в общественной дискуссии либералов и консерваторов [64, с. 316]. В итоге образуется сложная литературная констелляция, которую составляют: в прозе – выдающиеся произведения, нацеленные на поиск себя в истории (“Ложится мгла на старые ступениˮ А. Чудакова, “Свечкаˮ В. Золотухи), З. Прилепин и его школа; в поэзии – с уходом фигур консенсуса типа Е. Евтушенко, И. Бродского, даже Е. Шварц – распыление на кружки, на отдельных поэтов вне групп (М. Степанова) и появление эстрадной поэзии (В. Полозкова) [64, с. 327]. По любопытному (хотя поспешному) обобщению автора “Историиˮ, именно переживание континуитета русской литературы обуславливает совремнную востребованность “педагогическогоˮ мотива ученичества и инициатического пути сквозь страдания (романы М. Шишкина “Письмовникˮ, Е. Водолазкина “Лаврˮ, В. Сорокина “Теллурияˮ, В. Шарова “Возвращение в Египетˮ, З. Прилепина “Обительˮ, В. Пелевина “Смотрительˮ), что вновь должно напомнить о шедеврах А. Чудакова и В. Золотухи и сигнализировать о ситуации кризисного перехода [64, с. 327–329].
64 В заключение обзора романских “историйˮ остается сказать об испанской традиции. Согласно статье Э.Ф. Куеро Хервильи и Н. Арсентьевой “Итоги и перспективы обзоров русской литературы в Испанииˮ [39], в рамках этой традиции, несмотря на давний почин графини Э. Пардо Басан, “Истории русской литературыˮ пока не созданы, в начале XX столетия довольствовались испанским переводом “Русской литературыˮ К. Валишевского, а в конце столетия (1997) была опубликована суммарная “История славянских литературˮ под редакцией Ф. Пресы Гонсалеса [65].
65

5.

66 В англо-саксонском мире на закате советской власти вышла “Кембриджская история русской литературыˮ – под редакцией Ч. Мозера (Moser) и при участии авторитетных ученых (среди них эмигрировавшие из СССР И. Серман, М. Альтшуллер) [66]: год публикации – 1989-й, но закончена она была десятилетием раньше и “перестройкуˮ не учитывает.
67 Книга разделена на десять глав: “Древнерусская литература, 988–1730ˮ; “Восемнадцатое столетие: неоклассицизм и Просвещение, 1730–1790ˮ; “Переход к современной эпохе: сентиментализм и предромантизм, 1730–1820ˮ; “Девятнадцатое столетие: романтизм, 1820–1840ˮ; “Девятнадцатое столетие: натуральная школа и ее продолжатели, 1840–1855ˮ; “Девятнадцатое столетие: эпоха реализма, 1855–1880ˮ; “Девятнадцатое столетие: между реализмом и модернизмомˮ; “Рубеж веков: модернизм, 1895–1925ˮ; “Двадцатое столетие: эра социалистического реализма, 1925–1953ˮ; “Двадцатое столетие: в поиске новых путей, 1953–1980ˮ. Продолжая “Историюˮ Д. Мирского, “Кембриджская историяˮ добавляет литературу 1925–1980 гг., однако общий объем трех “актуальныхˮ глав – 260 из 590 страниц. Логика этих решений вызвала критику В. Казака: немецкий ученый недоумевает, почему Д. Фонвизин получил шесть страниц, а М. Булгаков и А. Ахматова – одну и почему в качестве границы литературы “рубежа вековˮ вместо 1917 г. выбран 1925 г. (ведь приход к власти В. Ленина так же тотально повлиял на культуру, как позднее приход к власти М. Горбачева) [42, с. 108–109], хотя, возможно, 1925 г. просто отсылал английского читателя к дате, на которой закончилось изложение Мирского.
68 Автор финальной главы “Двадцатое столетие: в поиске новых путей, 1953–1980ˮ – британский историк Дж. Хоскинг. По его мнению, общественный климат брежневских лет определили эволюция протеста: от скандала с “Доктором Живагоˮ к отлаженной системе тамиздата и самиздата, – а также формирование (наряду с либеральным направлением “Нового мираˮ и сталинистским “Октябряˮ) третьего направления, чисто националистического [66, с. 522–523]. Центральной фигурой рисуется А. Солженицын, обличительный реализм которого был более созвучен эпохе, чем творчество А. Ахматовой и Б. Пастернака [66, с. 522–523], и биография которого стала выражением открытой борьбы литературы с властью; роман “В круге первомˮ Дж. Хоскинг сопоставляет по художестенным достоинствам с Т. Манном и А. Камю [66, с. 547], но зачин “Красного колесаˮ – при отдельных эффектных эпизодах – представляется менее увлекательным; “Архипелаг Гулагˮ – образцовый синтез эмоционального и публицистического письма, единственный же соперник А. Солженицына в “лагернойˮ тематике – по форме и мировоззренческой позиции – В. Шаламов. К числу других достойных произведений Дж. Хоскинг относит “Пушкинский домˮ А. Битова (тема советской культуры как предательства), “Ожогˮ В. Аксенова, “Верный Русланˮ Г. Владимова, сатиру В. Войновича (который, в отличие от Я. Гашека, строит повествование на образе лояльного гражданина), прозу “деревенщиковˮ (от ранних “Районных буднейˮ В. Овечкина до В. Белова, Ф. Абрамова, В. Распутина), В. Шукшина, В. Тендрякова, национальных писателей В. Быкова, Ч. Айтматова, Ф. Искандера, “Дом на набережнойˮ Ю. Трифонова и “Зияющие высотыˮ А. Зиновьева (автора не всегда ровного – фрагментарность, монотонность) – шедевр раблезианского масштаба, неожиданно переносящий критику с власти на интеллигентский коллектив, сам порождающий тоталитарные отношения [66, с. 576]. В области поэзии Дж. Хоскинг отмечает бардов Б. Окуджаву, А. Галича (новая “человеческая комедияˮ, по выражению Е. Эткинда), В. Высоцкого (привлекательного образом сильного человека), резонансных Е. Евтушенко (не великого, но гражданского) и А. Вонесенского – несмотря на вторичность – мастера эффектных экспериментов, поэтов, сознательно отказавшихся от трибуны (А. Тарковский, Б. Слуцкий, Д. Самойлов, Е. Винокуров), Н. Коржавина, Б. Ахмадулину и великого И. Бродского, воплотившего идею поэзии как “единства мировой культурыˮ ([66, с. 594]; ср. оценку Р. Лауэра), на нем “Историяˮ и завершается.
69 Американский аналог “Кембриджской историиˮ – авторская “История русской литературыˮ [67] В. Терраса (в 1950-х эмигрировал из Эстонии, автор главы “Двадцатое столетие: эра социалистического реализма, 1925–1953ˮ в книге Ч. Мозера). “Историяˮ В. Терраса содержит главы, с образцовой “цельностьюˮ охватывающие материал русской литературы: “Русский фольклорˮ; “Древнерусская литература: от одиннадцатого века к тринадцатому векуˮ; “Древнерусская литература: от четырнадцатого до шестнадцатого векаˮ; “Семнадцатый векˮ; “Восемнадцатый векˮ; “Романтический периодˮ; “Век романаˮ; “Серебряный векˮ; “Советский периодˮ.
70 В предисловии В. Террас сообщает о намерении показать историю литературы, как ее видит русский читатель, потому что различия между русской и западной литературой не принципиальны (важный тезис на фоне присущих зарубежным “историямˮ поисков цивилизационных моделей), выделяет же русскую литературу постоянная апелляция к общественной функции. По этой причине американский славист полагается не столько на анализ приемов (в духе формальной школы), сколько на здравую эклектику, следование хронологическому порядку (а не какой-либо концепции), предпочтительный выбор “высокой литературыˮ и писателей первого ряда ([67, с. VII–VIII]; впрочем, беспощадный В. Казак, отдав должное В. Террасу, “знатоку материала с собственным взглядом и мнениемˮ, обвинил его как раз в произвольном подходе к истории, а книгу назвал устаревшей [42, с. 114]).
71 По убеждению В. Терраса, академическая традиция требует удерживать дистанцию за поколение до момента написания “историиˮ [67, с. IX], и он только в “Эпилогеˮ финальной главы дерзает приблизиться к актуальной литературе: “Большинство из упомянутых здесь авторов вполне активны, и слишком рано устанавливать значение их работы. Потому здесь обсуждаются только общие тенденции, а эстетическая ценность не устанавливаетсяˮ [67, с. 607]. В. Террас указывает три формы бытования литературы брежневской эпохи: самиздат, магнитиздат (барды), тамиздат и третья волна эмиграции: А. Белинков, А. Кузнецов, И. Бродский, А. Синявский, В. Максимов, В. Некрасов, Н. Горбаневская, А. Гладилин, А. Зиновьев, В. Аксенов, В. Войнович (в порядке отъезда; из них только изгнание А. Солженицына стало мировой сенсацией [67, с. 608]); третья волна в дополнение к уже существовавшей прессе (“Граниˮ, “Новый журналˮ, “Вестник РХСДˮ) создает собственную периодику (“Континентˮ, “Синтаксисˮ, издания “Ардисˮ). Эпоха М. Горбачева принесла возвращение запрещенной литературы и писателей-эмигрантов, но В. Террас полагает, что впереди предстоят новые духовные вызовы: “Некоторые писатели-эмигранты, такие как Соколов, Лимонов и Синявский, говорили, что для них жить и писать в эмиграции означает свободу от общественной значимости, в то время как литература была и ныне пребывает в настойчивом поиске этой значимостиˮ [67, с. 610].
72 Отдельную группу в англо-саксонской традиции образуют “введенияˮ–путеводители по русской литературе (см., напр.: [68]; [69]; [70]). Анализ этих компактных, но содержательных книг не включен в статью по соображениям ее объема. Поэтому приходится ограничить себя тем, как эти введения-путеводители иллюстрируют трансформацию литературного канона (см. о проблеме канона: [70, с. 2–3]): во “Введенииˮ Р. Лорда (первое изд. 1972 г.) очерк поэзии увенчан А. Вознесенским, который вызывает уважение литертурной техникой, гуманностью и пафосом человеческого достоинства [68, с.81–85], а “Кембриджское введениеˮ (2008) К. Эмерсон – классификацией трех видов постмодернизма (телесность и метафора еды у В. Сорокина; напоминающее символистов двоемирие у более популярного В. Пелевина; игра с детективным жанром у популярнейшего Б. Акунина) и вообще толкованием постмодернизма (вопреки А. Солженицыну) не как конца культуры, а как нового способа диалога с традицией [70, с. 248–249].
73 Мне не удалось познакомиться с американской “Русской литературойˮ (2009) Э. Вахтеля и И. Виницкого, а завершить статью уместно оксфордской “Историей русской литературыˮ 2018 г. [10], написанной четырьмя славистами из Великобритании и США (Э. Кан, М. Липовецкий, И. Рейфман, С. Сандлер), которая, как и положено, предназначена ученым и одновременно студентам (см. подробнее: [71]). Авторы монографии, опираясь на А. Пыпина, придерживаются соцоциологического метода, понимая это как внимание к институциям, в условиях которых функционирует литература, а также прослеживая эволюцию субъективности и нарративов, извлекаемых из текстов и одновременно формирующих национальную идентичность.
74 Оксфордская “Историяˮ разбита на пять частей: древнерусская литература (до XVI в.); литература XVII – первой трети XVIII вв.; литература XVIII в.; литература XIX в. (почти равная по объему – 180 и 140 страниц – предыдущей, хотя эти периоды традиционно пользовались различным “уважениемˮ специалистов); напротив, литература XX и XXI вв. нарушает принцип равенства, занимая 250 страниц. Последння по порядку, она – центральная в концептуальном отношении, выявляя генеральную установку на континуитет русской литературы [10, с. 523]: “серебряный векˮ, СССР, постсоветская Россия рассматриваются единым блоком и в согласии с едиными параметрами, структурирующими изложение. Впрочем, глава, изучающая литературные институции XX и XXI вв., по сути содержит исторический обзор, однако в других главах авторы действительно выдерживают верность своей логике.
75 Глава о выражении субъективности проводит линии преемственности от акмеистов “серебряного векаˮ к позднейшим неоакместам и неоклассикам (И. Бродский, О. Чухонцев, Лев Лосев, Л. Аронзон, ленинградская “филологическая школаˮ, С. Гандлевский, М. Айзенберг и др.); линию духовной поэзии образуют стихотворения “Доктора Живагоˮ, В. Меркурьева, П. Зальцман, Е. Шварц, О. Седакова; линия неоромантизма связывает символистов и С. Есенина с бардами 1960–1970-х.; линия поэзии языка нанизывает авангардистов: футуристов, имажинистов, обэриутов, – и неоавангард: Ры Никонова и С. Сигей, Е. Мнацаканова, Г. Айги, В. Соснора, Хвост-Хвостенко, – а также “конкретную поэзиюˮ лианозовцев, московский концептуализм, метареализм, М. Степанову и современных поэтов, продолжающих проект словесного эксперимента. Особый раздел объединяет поэтических “неудачниковˮ (misfits), поэтов “вне группˮ, как сказали бы в других “историях: Б. Пастернак, Н. Заболоцкий, И. Анненский, В. Набоков, А. Драгомощенко. Напротив, обзор прозы и драмы привычно укладывается в хронологические и жанровые ячейки: начало XX в. (драматургия А. Чехова, М. Горького и Л. Андреева, символистский роман); утопия и антиутопия (Е. Замятин, А. Чаянов, П. Краснов, А. Платонов, их продолжатели-фантасты А. Беляев и А. Грин); гротескный модернизм 1920–1930-х (Л. Добычин, С. Кржижановский, А. Платонов, М. Зощенко, Н. Эрдман, “Необычайные похождения Хулио Хуренитоˮ И. Эренбурга, И. Ильф и Е. Петров, Г. Горин; кстати, стоило ли растворять в “гротескном модернизмеˮ то, что привычно считается советской юмористикой и что можно было бы соотнести с отсутствующими “сатириконовцамиˮ А. Аверченко и Сашей Черным); социалистический реализм (вслед за К. Кларк толкуется как синтез официальной идеологии, государственного заказа и определившегося консенсуса писателей с читателями [10, с. 675]); женская драматургия последней трети XX столетия (И. Грекова, Л. Петрушевская); проза и драма, адаптирующие к советскому опыту экзистенциализм (В. Шукшин, Ю. Трифонов, В. Маканин, С. Довлатов, А. Вампилов); модернистский андерграунд (А. Синявский и Ю. Даниэль, “Верный Русланˮ Г. Владимова, Ф. Горенштейн, В. Войнович, Ю. Мамлеев); постмодернизм на стадиях запретного андерграунда и постсоветского мейнстрима (соц-арт, оба Ерофеевых, В. Сорокин, Саша Соколов, В. Пелевин, фантастика С. Лукьяненко, гипернатурализм “новой драмыˮ); отдельно – как и поэтические “неудачникиˮ – “промежуточнаяˮ проза: В. Розанов, В. Шкловский, О. Мандельштам, Ю. Олеша, П. Утилин, Л. Гинзбург, Д. Галковский.
76 Нарративы в литературе XX–XXI вв. предсказуемо обусловлены национальными трагедиями: революция и гражданская война; “большой террорˮ-I (современники – “Реквиемˮ А. Ахматовой, “Софья Петровнаˮ Л. Чуковской, “Драконˮ Е. Шварца, поэзия А. Барковой); нарратив Отечественной войны (завершается романами Г. Владимова “Генерал и его армияˮ и В. Астафьева “Прокляты и убитыˮ), причем авторы отмечают его современную политизацию; “большой террорˮ-II, то есть позднейшие А. Солженицын, В. Гроссман, В. Шаламов, Ю. Домбровский, Ю. Трифонов, “Путь Броˮ В. Сорокина, “Каменный мостˮ А. Терехова. Нарратив интеллигенции опять же изложен по периодам: “Доктор Живагоˮ, “Мастер и Маргаритаˮ, мемуары И. Эренбурга и Н. Мандельштам, молодая поэзия и проза 1960-х, из актуальных – Л. Улицкая, “Кысьˮ Т. Толстой, “Андерграунд, или Герой нашего времениˮ В. Маканина, “ЖДˮ Д. Быкова, произведения нобелевского лауреата С. Алексиевич, белорусского писателя, пишущего по-русски.
77 Такого рода реформа периодизации и попытка конструирования единой литературы от начала XX до начала XXI в. принципиальны: констатируя, что в истории соприсутствуют непрерывность и прерывность, авторы – несмотря на политические катаклизмы и повторяющиеся призывы самих писателей сбросить традицию с парохода современности – настаивают на континуитете русской литературы [10, с. 9]. Эта декларация непрерывности русской литературы в оксфордской “Историиˮ, как и других “Историяхˮ, понятна и привлекательна, однако поглощение литературы актуальной (после 1991 г. или после 2000 г.) – литературой, относительно которой сложился относительный академический консенсус, все-таки методологически рискованно (см. предостережения А. Стендер-Петерсена и В. Терраса).
78 Подводя итоги, авторы формулируют общий вывод: трагическая история России определила то важное обстоятельство, что в современной литературе модернизм отнюдь не вытеснил реализм (как в западных литературах), который оказывается незаменим в противостоянии официальной лжи [10, с. 767]. Этот вывод аранжируется прямо с журналистской энергетикой: Россия – по-прежнему “литературоцентричнаˮ, то есть литература – при всем скептицизме многих аналитиков – сохранила общественную востребованность и высокое назначение, чему свидетельство не только резонансное участие писателей в политике, но и гордая презентация литературного канона на Олимпийских играх 2014 г.
79 Итак, за последние полвека на немецком, французском, итальянском, английском языках было написано, издано или переиздано около двадцати полных “Историй русской литературыˮ (коллективных и авторских) или работ, к ним близких по целеполаганию (справочники, “русская литература в интерпретации отдельных текстовˮ, “введения в русскую литературуˮ). Эти “Историиˮ различаются по методологии, степени пространности и концептуальности, но в любом случае добросовестны. Их анализ демонстрирует, что прогнозы западных ученых о кризисе “Истории национальной литературыˮ как жанра (отрицание категории “национальная историяˮ, “изменение медийного ландшафтаˮ) не оправдались (по крайней мере, пока), а вот коррекция в зарубежных “Историяхˮ оценки конкретных писателей, пути осмысления в них русской литературы XX–XXI вв. (особенно двух последних десятилетий) и теоретическая постановка проблем композиции, периодизации и литературного канона весьма актуальны. Здесь креативный диалог отечественных и западных “Историйˮ более чем необходим.
80 Закончить статью должно и приятно выражением благодарности коллегам, представляющим замечательную корпорацию славистов, которые любезно помогали советами и даже оказывали техническое содействие в получении необходимых материалов: М. Вайсман (Великобритания), С. Гардзонио, Э. Гаретто, М. Заламбани (Италия), Ф. Полякову (Австрия), Х. Шталь (Германия).

References

1. Galahov, A.D. Istoriya russkoj slovesnosti, drevnej i novoj [History of Russian Literature, Ancient and New in 2 Volumes]. Vol. 1–2. Saint-Petersburg, General Directorate of Military Educational Institutions, 1863–1875. (In Russ.)

2. Galahov, A.D. Zapiski cheloveka. Vst. st., podg. teksta, kommentarii V.M. Bokovoj [Memoirs of a Man. Introduction, Publication and Notes by V. Bokova]. Moscow, New Literary Review, 1999. 448 p. (In Russ.)

3. Maksimovich, M.A. Istoriya drevnej russkoj slovesnosti [History of Ancient Russian Literature]. Kiev, University Printing House, 1839. Book 1. 227 p. (In Russ.)

4. Danilov, V.V. M.A. Maksimovich v rabote nad “Slovom o polku Igoreveˮ [M.A. Maksimovich studies“The Song of Igorʼs Csmpaignˮ]. Slovo o polku Igoreve. Sb. issledovanij i statej [The Song of Igorʼs Csmpaign. Collection of Articles]. Moscow, Leningrad, Publishing House of The Academy of Sciences, 1950, pp. 283–293. (In Russ.)

5. Shevyrev, S.P. Istoriya russkoj slovesnosti, preimuschestvenno drevnej [History of Ancient Russian Literature]. Shevyrev, S.P. Ob otechestvennoj slovesnosti [About Russian Literature]. Moscow, Higher School Publ., 2004, pp. 204–224. (In Russ.)

6. Оdesskiy, M.P. Publitsistichnost nauchnogo teksta: iz istorii otechestvennoj medievistiki [Publicism in a Scientific Text. On the Hisory of Russian Medival Studies]. Vestnik RGGU [RSUH Bulletin]. 2013, No. 113, pp. 111–125. (In Russ.)

7. Galahov, A.D. Polnaya russkaya khrestomatiya: v 3 ch. [Complete Russian Anthology in 3 Volumes]. Moscow, University Printing House, 1857. (In Russ.)

8. Pypin, A.N. Istoriya russkoj literatury. V 4 t. [History of Russian Literature in 4 Volumes]. St. Petersburg, M. Stasulevich’s Printing House,1898¬–1899. (In Russ.)

9. Mirsky, D.S. Istoriya russkoj literatury s drevnejshikh vremen po 1925 god [A History of Russian Literature from Ancient Times till 1925]. Moscow, Eksmo Publ., 2008. 608 p. (In Russ.)

10. Kahn, A., Lipovetsky, M., Reifman, I., Sandler, S. A History of Russian Literature. Oxford: Oxford University Press, 2018. 939 р.

11. Istoriya russkoj literatury: v 10 t. [A History of Russian Literature in 10 Volumes]. Moscow, Leningrad, IRLI Publ., 1941–1956. (In Russ.)

12. Istoriya russkoj literatury: v 4 t. [A History of Russian Literature in 4 Volumes]. Moscow, Leningrad, Nauka Publ., 1980–1983. (In Russ.).

13. Bagno, V.E. Emilia Pardo Bazán i russkaya literatura v Ispanii [Emilia Pardo Bazán and Russian Literature in Spain]. Leningrad, Nauka Publ., 1982. 152 p. (In Russ.)

14. Bagno, V.E. Predstavlenie o natsionalnom svoeobrazii russkoj literatury v “Istorii russkoj literaturyˮ [The Idea of the National Identity of Russian Literature in “A History of Russian Literatureˮ]. Natsionalnye istorii russkoj literatury. Pod red. Liu Wenfei [The National Histories of Russian Literature. Ed. by Liu Wenfei]. Beijing Slawic Review. 2016, No. 1, pp. 1–12. (In Russ.)

15. Brückner, A. Geschichte der russischen Literatur. Leipzig: C.F. Amelangs Verlag, 1905. 508 s. (In German.)

16. Mirsky, D.S. O literature i iskusstve: stati i retsenzii 1922–1937. sost., komment. O.A. Korostyleva, M.V. Efimova [About Literature and Art. Articles and Reviews. Introduction, Publication and Notes by O.A. Korostylev, M.V. Efimov]. Moscow, New Literary Review, 2014. 616 p. (In Russ.)

17. Baring, M. Outline of Russian Literature. London: Williams and Norgate, 1914 /1915. 256 p.

18. Kropotkin . Ideals and Realities in Russian Literature. New York: Alfred Knopf, 1915. 341 p.

19. Waliszewski, K. Littérature Russe. Paris: Armand Golin, 1900. 447 p. (In French.)

20. Nicholson, M. Maurice Baring, D.S. Mirsky, and the Anglo-American History of Russian Literatury. Natsionalnye istorii russkoj literatury. Pod red. Liu Wenfei [The National Histories of Russian Literature. Ed. by Liu Wenfei]. Beijing Slawic Review. 2016, No. 1, pp. 221–246.

21. Luther, A. Geschichte der russischen Literatur. Leipzig: Bibliographisches Institut, 1924. 500 s. (In German.)

22. Lo Gatto, E. Storia della letterratura russa. Firenzi: Sansoni, 2000. 976 p. (In Italian.)

23. Lo Gatto, E. Storia della letterratura russa. Firenze: Sansoni, 1942. 559 p. (In Italian.)

24. Pluchanova, M. “Istoriya russkoj literaturnoj tsivilizatsiiˮ R. Picchio i M. Colucci i konets XX veka [M. Colucci and R. Picchio’s “Storia della civiltà letterraria russaˮ and the End of the 20th century]. Natsionalnye istorii russkoj literatury. Pod red. Liu Wenfei [The National Histories of Russian Literature. Ed. by Liu Wenfei]. Beijing Slawic Review. 2016, No. 1, pp. 136–156. (In Russ.).

25. Mirsky, D.S. Contemporary Russian Literature: 1881–1925. London: George Routledge; New York: Alfred Knopf, 1926. 327 p.

26. Mirsky, D.S. A History of Russian Literature from the Earliest Times to the Death of Dostoyevsky (1881–1925). London: George Routledge; New York: Alfred Knopf, 1927. 388 p.

27. Mirsky, D.S. Istoriya russkoj literatury s drevnejshikh vremen po 1925 god [A History of Russian Literature from Ancient Times till 1925]. London: Overseas Publications Interchange Ltd., 1992. 882 p. (In Russ.)

28. Nabokov, V. Selected Letters. 1940–1977. Ed. Dm. Nabokov, M.J. Bruccoli. London: Harvest Books, 1990. 624 p.

29. Liu Wenfei. D.S. Mirskij i ego “Istoriya russkoj literaturyˮ [D.S. Mirsky and his “A History of Russian Literatureˮ]. Natsionalnye istorii russkoj literatury. Pod red. Liu Wenfei [The National Histories of Russian Literature. Ed. by Liu Wenfei]. Beijing Slawic Review. 2016, No. 1, pp. 247–273. (In Russ.)

30. Lettenbauer, W. Russische Literaturgeschichte. Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1958. 315 s. (In German.)

31. Lord, R. Russian Literature: An Introduction. London; New York: Kahn and Averill; Tuplinger Publishing Company, 1985. 213 p.

32. Lauer, R. Eröffnung des deutsch-sowjetischen Symposium “Prinzipien der Literaturgeschichtsschreibungˮ. Prinzipien der Literaturgeschichtsschreibung: Beiträge vom ersten Deutsch-Sowjetischen Literaturwissenschaftlichen Symposium in Göttingen vom 22–28.6.81. Hrsg. von R. Lauer, H. Turk. Wiesbaden: Otto Harrasowitz, 1988. S. 1–4. (In German.)

33. Lauer, R. Multiliteraturarität als Problem der Literaturgeschichte. Prinzipien der Literaturgeschichtsschreibung: Beiträge vom ersten Deutsch-Sowjetischen Literaturwissenschaftlichen Symposium in Göttingen vom 22–28.6.81. Hrsg. von R. Lauer, H. Turk. Wiesbaden: Otto Harrasowitz, 1988. S. 73–86. (In German.)

34. Lauer, R. Geschichte der Russischen Literatur: Von 1700 bis zur Gegenwart. München: C.H. Beck, 2009. 1063 s. (In German.)

35. Polonskiy, V.V. Problemy postroeniya akademicheskoj istorii russkoj literatury kontsa XIX – pervoj poloviny XX veka [Problems of Building the Academic History of Russian Literature in the Late 19th – First Half of the 20th Century]. Natsionalnye istorii russkoj literatury. Pod red. Liu Wenfei [The National Histories of Russian Literature. Ed. by Liu Wenfei]. Beijing Slawic Review. 2016, No. 1, pp. 13–36. (In Russ.)

36. Nivat, G. Kratkij abris rusistiki vo Frantsii [Brief Outline of Russian Studies in France]. Natsionalnye istorii russkoj literatury. Pod red. Liu Wenfei [The National Histories of Russian Literature. Ed. by Liu Wenfei]. Beijing Slawic Review. 2016, No. 1, pp. 130–135. (In Russ.)

37. Pluchanova, M. “Istoriya russkoj literaturnoj tsivilizatsiiˮ R. Picchio i M. Colucci i konets XX veka [M. Colucci and R. Picchio’s “Storia della civiltà letterraria russaˮ and the End of the 20th century]. Natsionalnye istorii russkoj literatury. Pod red. Liu Wenfei [The National Histories of Russian Literature. Ed. by Liu Wenfei]. Beijing Slawic Review. 2016, No. 1, pp. 136–156. (In Russ.)

38. Menzel, B. Istoriografiya russkoj literatury v nemetskoyazychnykh stranakh [Historiography of Russian Literature in German-speaking Countries]. Natsionalnye istorii russkoj literatury. Pod red. Liu Wenfei [The National Histories of Russian Literature. Ed. by Liu Wenfei]. Beijing Slawic Review. 2016, No. 1, pp. 157–179. (In Russ.)

39. Quero Gervilla, E. F., Arsentieva, N. Itogi i perspektivy obzorov russkoj literatury v Ispanii [Results and Prospects of Reviews of Russian Literature in Spain]. Natsionalnye istorii russkoj literatury. Pod red. Liu Wenfei [The National Histories of Russian Literature. Ed. by Liu Wenfei]. Beijing Slawic Review. 2016, No. 1, pp. 180¬–210. (In Russ.).

40. Kasack, W. Leksikon russkoj literatury XX veka [Lexicon of Russian Literature of the 20th Century]. Мoscow, Kultura, 1996. 492 p. (In Russ.).

41. Hauptwerke der russischen Literatur: Einzeldarstellungen und Interpretationen. Hrsg. von W. Kasack. München: Kindler, 1997. 765 s. (In German.)

42. Kasack, W. Russische Literaturgeschichten und Lexika der russischen Literatur: Die Handbücher des 20. Jahrhunderts: Überblick – Einführung – Wegführer. Konstanz: UVK Univ.-Verl. Konstanz, 1997. 278 s. (In German.)

43. Eliasberg, A. Russische Literaturgeschichte in Einzelporträts. Berlin: Greifenverlag, 2009. 224 s. (In German.)

44. Setschkareff, Vs. Geschichte der russischen Literatur. Stuttgart: Philipp Reclam jun., 1962. 207 s. (In German.)

45. Stender-Petersen, A. Geschichte der russischen Literatur. München: C.H. Beck, 1978. 980 s. (In German.)

46. Russische Literaturgeschichte. Hrsg. von K. Städtke. Stuttgart; Weimar: J.B. Metzer, 2011. 446 s. (In German.)

47. Lauer, R. Kleine Geschichte der russischen Literatur. München: C.H. Beck, 2005. 284 s. (In German.)

48. Die russische Novelle / Hrsg. von B. Zelinsky. Düsseldorf: Schwann Bagel, 1982. 333 s. (In German.)

49. Die russische Lyrik / Hrsg. von B. Zelinsky. Köln; Weimar; Wien: Böhlau Verlag, 2002. 491 s. (In German.)

50. Der russische Roman / Hrsg. von B. Zelinsky. Köln; Weimar; Wien: Böhlau Verlag, 2007. 561 s. (In German.)

51. Das russische Drama / Hrsg. von B. Zelinsky. Köln; Weimar; Wien: Böhlau Verlag, 2012. 542 s. (In German.)

52. Waegemans, E. Russkaya literatura ot Petra Velikogo do nashikh dnej [Russian Literature from Peter the Great to the Present Day]. Мoscow, RGGU Publ., 2002. 554 p. (In Russ.)

53. Oritskiy, Ju. [Reviw on: Waegemans, E. Russian Literature from Peter the Great to the Present Day. (In Russ.).]. Литература [Literature]. 2002, No. 38, p. 3. (In Russ.)

54. Histoire de la littérature russe. Le XXe siècle: L’Age d’argent. Dirigé par E. Etkind, G. Nivat, I. Serman, V. Strada. Paris: Fayard, 1987. 784 p. (In French.)

55. Histoire de la littérature russe. Le XXe siècle: La Révolution et les années vingt. Dirigé par E. Etkind, G. Nivat, I. Serman, V. Strada. Paris: Fayard, 1988. 1003 p. (In French.)

56. Histoire de la littérature russe. Le XXe siècle: Gels et Dégels. Dirigé par E. Etkind, G. Nivat, I. Serman, V. Strada. Paris: Fayard, 1990. 1091 p. (In French.)

57. Histoire de la littérature russe. Des origines aux Lumièrs. Dirigé par E. Etkind, G. Nivat, I. Serman, V. Strada. Paris: Fayard, 1992. 896 p. (In French.)

58. Histoire de la littérature russe. Le XIXe siècle: L’Époque de Pouchkine et Gogol. Dirigé par E. Etkind, G. Nivat, I. Serman, V. Strada. Paris: Fayard, 1996. 1289 p. (In French.)

59. Histoire de la littérature russe. Le XIXe siècle: Le temps du roman. Dirigé par E. Etkind, G. Nivat, I. Serman, V. Strada. Paris: Fayard, 2005. 1553 p. (In French.)

60. Istoriya russkoj literatury: XX vek: Serebryanyj vek. Red. G. Nivat, I. Serman, V. Strada, E. Etkind [A History of Russian Literature. XXth century. Silver Age. Ed. by G. Nivat, I. Serman, V. Strada, E. Etkind]. Мoscow, Progress-Litera Publ., 1995. 704 p. (In Russ.)

61. Storia della civiltà letterraria russa. A cura di M. Colucci e R. Picchio. Torino: UTET, 1997. V. I–III. (In Italian.)

62. Picchio, R. Istoriya drevnerusskoj literatury [History of Ancient Russian Literature]. Moscow, Krug, 2002. 352 p. (In Russ.)

63. Carpi, G. Storia della letteratura russa: Da Petro il Grande alla rivoluzione d’Ottobre. Roma: Carocci editore, 2010. 738 p. (In Italian.)

64. Carpi, G. Storia della letteratura russa: II. Dalla rivoluzione d’Ottobre a oggi. Roma: Carocci editore, 2016. 354 p. (In Italian.)

65. Presa Gonzáles, F. (coord.) Historia de las literaturas eslavas. Madrid: Cátedra, 1997. 1513 p. (In Spanish.)

66. The Cambridge History of Russian Literature. Ed. by Ch. A. Moser. Cambridge; New York; Port Chester; Melbourne; Sydney: Cambridge University Press, 1989. 686 p.

67. Terras, V. A History of Russian Literature. New Haven; London: Yale University Press, 1991. 654 р.

68. Lord, R. Russian Literature: An Introduction. London; New York: Kahn and Averill; Tuplinger Publishing Company, 1985. 213 p.

69. The Routledge Companion to Russian Literature. Ed. by N. Cornwell. London; New York: Routledge, 2001. 271 p.

70. Emerson, C. The Cambridge Introduction to Russian Literature. Cambridge; New York; Melbourne; Delhi: Cambridge University Press, 2008. 292 p.

71. Odesskiy, M.P. Chto delaet russkaya literatura, ili k voprosu o ee periodizatsii [What Does Russian Literature Do, or To the Question of Its Periodization. Reviw on: Kahn, A., Lipovetsky, M., Reifman, I., Sandler, S. A History of Russian Literature]. Novoye literaturnoye obozrenyie [New Russian Review]. 2019, No. 157 (3), pp. 343–350. (In Russ.).