The Word and Language as a Study Problem in Aleksei Ivanov’s Novels
Table of contents
Share
Metrics
The Word and Language as a Study Problem in Aleksei Ivanov’s Novels
Annotation
PII
S241377150009502-5-1
DOI
10.31857/S241377150009502-5
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Lidiya А. Kolobaevа 
Affiliation: Lomonosov Moscow State University
Address: Leninskie Gory 1, Moscow, 119991, Russia
Pages
13-18
Abstract

Linguistic processes reflecting social-and-cultural transformations of recent years have drawn close attention of a number of contemporary Russian writers to axiology and ontology of the language and the word. Certain concern about that repeatedly eventuates in a number of works by A.V. Ivanov (“Geograf globus propil”, “Obschaga na krovi”, “Psoglavtsy” [“A Geographer Swapped the Globe for Drink”, “A Hostel on Spilled Blood”, “The Dogheaded”]). In his novel “Bluda i MUDO” [“A Bawd and the JOINT”] he explicates the ‘verbal crisis’ of the modern Russian, which springs from estrangement of the word from the meaningful content and acts. On the imagery level, this tendency is manifested through mock-adventurous, satirical plots, in which the nonexistent pretends to stand for the real. In the novel “Pishcheblok” [“A Cook-shop”], such a crisis realizes itself via the clash of categories of the ‘correct’ and the ‘real’, where the ‘correct’ stands for ‘abnormal’. In his historical novel-mystery “Letoischisleniye ot Ioanna” [“A Chronologie from Ioannes”], the word’s power comes not from its meaning, but instead from the performative act of naming of an evil deed. The article emphasizes the particular relevance of this aspect of the concept of language inherent in Aleksei V. Ivanov’s writing.

Keywords
Aleksei Ivanov, the concept of language, verbal crisis, degradation, obscene lexicon in literature
Received
28.04.2020
Date of publication
30.04.2020
Number of characters
19945
Number of purchasers
6
Views
43
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

Full text is available to subscribers only
Subscribe right now
Only article
100 RUB / 1.0 SU
Whole issue
880 RUB / 16.0 SU
All issues for 2020
1200 RUB / 24.0 SU
1 Слово и состояние русского языка в последнее время стали привлекать к себе особое внимание далеко не только ученых-филологов. И это неслучайно. Нельзя не заметить в нашем языке сегодня переизбытка иноязычных слов, бесцеремонно вторгающихся в русский, воздействия на него крикливых рекламных речений, а также того, что питается неразборчивой радостью молодых от ощущения речевой новизны в интернете. Модный теперь в культурных сферах и почти общепризнанный приоритет визуального над слышимым (в основе – оправданный) располагает к снисходительности вкуса к звучанию слов-пришельцев (вспомните и произнесите вслух, например, лающие лайки или укороченные, будто ампутированные, словечки типа фотки и проч.). Однако профессионалы-лингвисты, как правило, нас успокаивают: наш язык, великий русский, все это переживет, необходимое усвоит, преобразует и приспособит. На тему природы языка ныне разрабатываются специальные диссертационные исследования, не только лингвистические, но и литературоведческие. Автор одной из последних таких диссертаций, серьезного литературоведческого труда, М.А. Хлебус приходит к заключению о различных высоких функциях русского языка в художественном осмыслении М.П. Шишкина – в рассказе “Урок каллиграфииˮ (1993), в романе “Взятие Измаилаˮ (1999), эссе “Спасённый языкˮ (2001), в романах “Венерин волосˮ (2005) и “Письмовникˮ (2010), где, по мнению диссертанта, утверждается обобщающая мысль художника о “языке как образе миропорядкаˮ [1, c. 13]. В диссертации утверждается: “Слово наделено миросозидающей и гносеологической функциями, что стало общей идеей в современной прозе, посвященной природе языка. В произведениях Иличевского, Шишкина, Элтинг язык наделен витальной силой, потенциалом порождения, для Шишкина язык – эквивалент времени; для Иличевского язык имеет пространственное содержаниеˮ [1, c. 12].
2 Однако подобные оптимистичные и умиротворяющие голоса перебиваются совсем иными. Это наблюдения тех, кто следит за нынешними формами нашей общественной жизни, за языком улицы, бытующим разговорным и его формами словоупотребления. Как в случае с профессором Г.Ч. Гусейновым, возмутившимся в соцсетях “клоачнойˮ практикой уличной речи, что вызвало, как известно, взрыв общественного негодования.
3 Нужно сказать, что критические наблюдения и мысли о языке носят отнюдь не случайный и не частный характер. Своего рода тревога по этому поводу звучит в романах А.В. Иванова. В романе “Блуда и МУДОˮ говорится даже о вербальном кризисеˮ современного русского языка [2, c. 196]. Размышления о состоянии языка в наши дни ощутимы во многих романах писателя: “Географ глобус пропилˮ, “Общага на кровиˮ, “Пищеблокˮ, “Псоглавцыˮ и др.
4 “Блуда и МУДОˮ, “современный плутовской романˮ, по своему замыслу весьма точно охарактеризован самим автором: “В провинциальном городе Ковязин молодые педагоги МУДО, бывшего Дома пионеров, спасая свое учреждения от закрытия, устраивают аферу: изображают, что в их загородном летнем лагере полным-полно отдыхающих школьников. Главный герой, философ и бонвиван Борис Моржов, путешествует по прежним любовницам-училкам, как Чичиков по усадьбам помещиков, и “чичитˮ сертификаты – “мертвые душиˮ несуществующих обитателей лагеря. […] Но веселый роман формулирует очень серьёзный вопрос: что правильнее – быть успешным или быть подлинным?ˮ[2, с. 4].
5 Размышления автора романа о подлинности и неподлинности человеческой жизни включают в себя и его раздумья о языке, о его кризисном состоянии. Кризис современного языка, как это мыслится в романе, коренится в разрыве связи слова с его сутью, смыслом и подсказанным им действием. “Кризис вербальностиˮ, – думает главный герой романа художник Моржов, – состоит “в том, что слово потеряло способность становиться Деломˮ [2, с. 94].
6 Образно это реализуется в развитии пародийно-авантюрного, сатирического сюжета, главный мотив которого можно обозначить так: несуществующее заявляет себя как существующее, мертвые души предстают как живые.
7 Заброшенный летний лагерь выдается за действующий (виной тому “пренеприятнейшее известиеˮ: в лагерь, разрекламированный колязинским “департаментом образованияˮ, приезжают американцы). Перекличка с Гоголем, с “Ревизоромˮ и “Мертвыми душамиˮ, совсем не случайна. Однако глубинная суть и разгадка подобного сюжета скрывается отнюдь не в давно прошедших временах и фантазиях Гоголя. Дело в истории недавней (а “история – значит судьбаˮ, по выражению философствующего героя) [2, с. 42]. Это история советская (неизжитая и теперь), когда нечто несуществующее и нереальное – “Призрак Великой Целиˮ, призрак коммунизма, – признавалось реальным и даже близким к осуществлению. Подобная общественная практика вела к тому, что в случаях, когда непосредственное знание жизни (от увиденного и пережитого личностью) не совпадало с привычными идеологемами, резко расходились между собой слово и мысль, в нём скрытая. Это и питало разного рода кризисные явления в жизни языка. По мнению героя книги, “язык перестал быть транслятором ценностей. Остался просто средством коммуникации. Теперь в каждой фразе приходится искать подтекстˮ [2, с. 94].
8 И Моржов разгадывает и уличает фальшь в “подтекстеˮ речи многих окружающих. Особенно успешно – в словах и обещаниях Манжетова, важного начальствующего лица, от которого зависит судьба летнего лагеря со всеми его работниками, педагогами. В первой же речи Манжетова, начальника департамента образования, угадывается игра опытного актера в роли реформатора, модернизатора и свободомыслящего демократа:
9 У нашей власти, и мы все знаем о ней, есть генетическая особенность, – доверительно сказал он хорошо поставленным сочным голосом. – Едва обстановка в стране успокоится, власть сразу же отрывается от общества. Ну так давайте вместе поворачивать власть лицом к людям! Общество должно контролировать администрацию!
10 Моржов от удовольствия расползся по стулу. Во! Местоимением “мы” Манжетов ловко прочертил линию фронта так, что оказался на одной стороне с народом, который сам же и виноват в том, что власть им пренебрегает. А лично Манжетов здесь не при чем. /…/ [2, с. 27].
11 Концовка речи Манжетова с предложением сделать общим девизом слова “инновацииˮ, “модернизацияˮ и “оптимизацияˮ вызвала в зале шумную реакцию – “опасливый гулˮ и реплику старого педагога-интеллигента: «Под терминами “модернизация” и “оптимизация” обычно скрывается тривиальный процесс сокращения кадров! – дрогнув голосом, громко сказал Костёрыч» [2, с. 37].
12 Слово персонажей сатирического, “плутовскогоˮ плана в романе являет себя словом-маской, словом неподлинным. Особенно выразителен в этом отношении кульминационный диалог Манжетова с Моржовым о судьбе лагеря, куда с разгромной целью направляется комиссия [2, с. 410–414].
13 Манжетов готовится открыть, – с выгодой для себя, разумеется, – модный Антикризисный центр дополнительного образования, для чего собирается разогнать старый (“МУДОˮ), вместе с лагерем. Моржов решается этому противодействовать. Вот отрывок из их кульминационного диалога:
14 –Чем же вас не устраивают мои идеи?–усмехнулся Манжетов.
15 – Тем, что ради собственной выгоды вы приносите в жертву и без того жалкий достаток многих других людей [2, с. 413].
16 Моржов сказал всё открыто. И Манжетов этот удар выдержал.
17 –Вы, я гляжу, альтруист? – саркастически1 осведомился он [2, с. 413].
1. Здесь и далее курсив в цитатах – автора статьи (Ред.).
18 В этом “серьезном разговореˮ не раз резко меняется тон и стилистика речи Манжетова. Выразительна при этом игра автора со множеством речевых ремарок: “хладнокровноˮ, “задумчивоˮ, “саркастическиˮ, “аккуратноˮ, “дипломатичноˮ, “вдруг совсем по-дружескиˮ, “сердечный тонˮ. Происходит стремительная, почти хамелеоновская, смена речевых смыслов, изменение самого отношения к собеседнику, с вариацией вызовов и предложений-ловушек. Хладнокровное указание начальника на субординацию вскоре исчезает: оценив ум и решительность собеседника, Манжетов переходит к тону дружескому и даже “сердечномуˮ. Затем с легкой лестью предлагает “модному художникуˮ место в Антикризисе, – а это “называется подкуп оппозицииˮ [2, с. 415], как точно парирует Моржов. Наконец Манжетов заканчивает беседу ошеломительным предложением “объединить усилияˮ, стать союзниками в общем деле [2, с. 419], что отвергается противником и разом обрушивает диалог.
19 Слово в устах подобных персонажей (Манжетов, Шкиляева, Каравайский и др.), циничных и “успешныхˮ чиновников, оказывается лживой маской и средством манипуляции людьми в достижении собственных целей, целей преуспевания и обогащения.
20 Вопрос о языке, о “вербальном кризисеˮ в разных своих поворотах не перестает волновать Алексея Иванова и звучит в целом ряде его произведений. В “детскомˮ, так сказать, романе “Пищеблокˮ он возникает в связи с раздумьями писателя о разрушительной роли идеологии, унаследованной от недавнего советского прошлого и отраженной в образах пионерского детства и общественного воспитания.
21 Роман строится на соединении двух планов и способов изображения – конкретно-реалистического и фантастического. Описание реальной жизни, быта пионерского лагеря в год Олимпиады, 1980-й, переключается в иной план с появлением фантастических вампиров. Фокус повествования и его сюжетная новизна заключаются в том, что чудовища, пьющие кровь человека, появляются не из снов и видений, не из мифов древних, сказочных времен, а возникают здесь и сейчас, изнутри самой жизни советского образца, из правильных мальчиков и девочек – правильных пионеров. Образный мотив правильности в романе важнейший. И он не совпадает с мотивом подлинности. Напротив, противоречит ему. В какой-то момент развития сюжета обнаруживается, как выясняет самый живой и симпатичный читателю и автору мальчик Валерка, что правильное здесь ненормально. В реплике умненькой девочки Анастасийки появляется и другой смысловой оттенок того же явления: «Так тут в лагере вообще одни глупости. Совсем слепой что ли? Все эти флаги, линейки, речёвки, “свечки” – это же всё игрушечное» [3, с. 295].
22 Красноречивы здесь речёвки, принятые в лагере формы речи. Особенно показательны речёвки старшей пионервожатой Свистуновой, с призывом к обязательной бодрости и непременному оптимизму:
23 –“Что вареные, как сосиски! /…/ Шевелись! Шевелись!ˮ [3, с. 305]
24 – “Не раскисать! Не раскисать!ˮ [Там же]
25 – “Все в хоровод! Все в хоровод!ˮ [Там же]
26 Понимание “правильногоˮ в лагере вызывает серьезные сомнения у другого, близкого автору персонажа, – студента-филолога, вожатого Игоря. Вот как, например, он раздумывает о жесткости и неестественности принятых здесь неукоснительных запретов:
27 От Волги лагерь был отгорожен сетчатым забором. Доступ к реке был самым непоколебимым запретом “Буревестникаˮ /…/ Игорь невесело усмехнулся. То, что интересно, всегда оказывалось недозволенным. Нельзя купаться в реке. Нельзя ходить в лес. Нельзя соблазнять девушек. А что тогда делать? Смотреть Олимпиаду по общему телевизору? [3, с. 56–57].
28 Установленная здесь общая и необходимая “правильностьˮ образцов поведения распространяется не только на пионерские ритуалы, но и на внутреннюю жизнь пионеров, на их мысли и чувства. Вспомним, к примеру, обязательный для всех, ежедневно дословно повторяемый сентиментально-слащавый текст прощания ребят перед ночным сном, который вызывал горькое недоумение Валерки, его сомнение в правдивости и искренности слов этого текста.
29 И беда в том, что в конце концов именно он, Валерий Лагунов, вызывает недовольство и осуждение вожатых, вплоть до решения выгнать мальчика из лагеря. На собрании его обвиняют в том, что он “отбивается от коллективаˮ [3, с. 129], “не может укоренитьсяˮ ни в одном кружке, не помнит о “командеˮ во время игры в футбол. Внутренняя речь передает его смятение:
30 Валерка не знал, что сказать. Как-то все запуталось. Он глядел на ребят и понимал, что никто из них и слова не произнесет в его поддержку. Он не совершал никаких плохих поступков. Все выходят за территорию лагеря. Все время от времени с кем-то ссорятся, отлынивают от какого-либо мероприятия, не спят после отбоя. Человек ведь не робот! Его, Валерку, осуждают за то, что он не робот! И осуждают нечестно, потому что сами – тоже не роботы! Только изображают из себя роботов! А для чего это надо? [3, с. 131].
31 Этот персонаж – один из тех немногих, кто задумывается над вопросом, для чего это нужно – изображать из себя “роботовˮ, абсолютно “правильныхˮ? И его наблюдения за развитием событий, с превращением некоторых пионеров в вампиров, приводят его к неожиданному ответу:
32 Перед мысленным взором Валерки предстал Лёва Хлопов в брюках, белой рубашке и галстуке… Потом Алберт – и тоже в брюках, белой рубашке и галстуке… Образцовые пионеры, как со смотра строя и песни. – Они… они правильные! – Валерка сам обомлел от своего вывода./…/А правильным быть ненормально! [3, с. 247].
33 Слова и образы “правильногоˮ и “подлинногоˮ в художественном мире А.В. Иванова, в целом, не совпадают и далеко разведены между собой, нередко противоположны по смыслу. Правильное от пионерии –- источник не только возможного конформизма, приспособленчества к предписанной идеологии, но и зловещее, вампирическое начало, которое поглощает в человеческой личности ее живительные соки – самостоятельность, разнообразие творческих потенций и свободу мысли. О первоистоке подобного “вампиризмаˮ свидетельствует в романе сквозной и таинственный образ Серпа Иероновича, старейшего почетного пенсионера, когда-то участника Гражданской войны и сотрудника НКВД, – призрак лишенной жизни идеологии.
34 Заметим, что в образах почти всех симпатичных автору и читателю персонажей романов А.В. Иванова обычно ощутима некая, на первый взгляд, игровая и озорная неправильность поведения и речи, но на поверку – нередко глубокая, неуступчивая и серьезная. Вспомним, например, Географа, “пропившего глобусˮ школьного учителя, с его “непедагогическимиˮ шуточками и непривычными вольностями слов и действий, которые вызывают раздражение в учительском кабинете, хотя озадачивают и привлекают молодежь. Это образ современного думающего человека, вдохнувшего ветры свободы девяностых, симптом воли к освобождению от пут идеологии вместе со всей ее словесной бутафорией.
35 Продолжая разговор о “вербальном кризисеˮ, нужно коснуться еще одной стороны дела, – места и роли обсценной лексики, матерной речи в современном языке, как это преломляется в литературе. Речь из набора матерных слов у ряда персонажей занимает определенное и немалое место в произведениях А.В. Иванова, например – в речи Сергея Каликина, “ментаˮ Сергача, или молодого бездельника Ленчика и других подобных персонажей из темного ряда, толпящихся вокруг “баниˮ с проститутками (“Блуда и МУДОˮ). В очень серьезный литературный контекст включена подобная речевая практика, как и проблема языка в широком смысле, в романе “Псоглавцыˮ. “Язык – вербальная фиксация культурыˮ, – напоминает Лурия, сотрудник Континентального музейного фонда, в беседе с молодыми москвичами, отправляющимися в деревню для спасения редкой фрески со стены старой церкви в деревне Калитино [4, с. 46].
36 Калитино оказывается забытой кержацкой деревней, мрачным и гиблым местом, отравленным миазмами прошлого, давнего и близкого (истории когда-то заживо сожженного здесь раскольничьего скита, а три века спустя, – соседства с лагерной зоной). Тут неслучайно возникает мотив деградации, который развивается в романе в реально-бытовом и фантастическом планах. Это деградация культуры и быта, мысли и языка, это конфликт “новых возможностейˮ времени с явлениями еще живой и тяжкой “первобытностиˮ:
37 Что такое деградация? Катастрофическое упрощение. Но простая вещь живуча. Сложный компьютер сломать легко, а примитивный молоток – очень трудно. Вот и Калитино, выживая, деградировало в простоту. Нет работы, власти, магазина, дорог, газа, водопровода – ну и что? Их заменили картошкой, воровством, самогоном, мордобоем, дровами. Всё это вечное, потому что элементарное [4, с. 76].
38 Крайним и конкретным воплощением деградации выступает в романе язык двух персонажей, деревенских “алкашейˮ (они же и “псоглавцыˮ) – Сани Омского и Лёхи, у которых осмысленные слова чаще всего замещаются потоком матерщины: знаками согласия или несогласия, некими элементарными звуковыми жестами, подобными по существу формам первобытной речи.
39 Объяснения тревог сегодняшней общественной жизни А.В. Иванов, активно ищет также, творчески погружаясь в наше давно минувшее, историческое бытие. При этом писатель вовсе не играет остроумными намеками в сопоставлении прошлого и современного. Но, наделенный острым художническим инстинктом подлинного, реального, он обычно верно идет по следу и помогает нам по-новому почувствовать и пережить даже, казалось бы, давно знакомое. Диапазон творческих интересов А.В. Иванова, как известно, очень обширен и простирается в разные слои времени из далекого прошлого России. Заглянем в одно из таких его повествований о Московской Руси эпохи царя Ивана Грозного (лета 1565 года), – роман “Летоисчисление от Иоаннаˮ.
40 Как предупреждает автор, “это не историческое повествование, хотя почти все его герои исторические личности…ˮ [5, с. 4]. Другими словами, не всё здесь исторически, фактически реально и достоверно. Это “роман-мистерияˮ, по авторскому же определению [Там же]. Самым интригующим и художественно значимым в этом повествовании оказывается не царь Иоанн Грозный, а митрополит Филипп. Именно он, и он один, бросает в лицо царю – прилюдно, в храме, – слово правды о непомерной жестокости чинимых по его воле казней. Замечательно, что автор при этом выделяет одно, решающее с его точки зрения, обстоятельство: сила слова – даже не в открытии заключенной в нем истины, знания, а в самом его провозглашении, в перформативном акте передачи вести людям, требующем самоотверженной воли говорящего. Мы читаем: “Вся Москва знала то, о чем говорил Филипп. […] Нужен был пример служения правде словомˮ [5, с. 168]. Подобное слово и есть слово подлинное, слово правды. Цена его предельно высока, равна самой человеческой жизни. Это и подтверждается трагической судьбой митрополита Филиппа, в изображении А. Иванова.
41 Такое слово слово действующее, что с образной яркостью выражено в романе. Нет, казни в Москве не прекратились после случившегося, после бунта Филиппа и его отказа в благословении царю Иоанну. Но слово митрополита Филиппа было услышано людьми, услышано народом, и что-то в человеческих душах сдвинулось. В последней главе с символическим названием “Одиночество деспотаˮ выразительно звучит финальная фраза произведения – одинокий и отчаянный, повторяющийся вопль Грозного, обращенный к “пустому городуˮ: “– Где мой народ?ˮ. Смотреть на казнь, как велено, народ не пришел, ослушался царской воли.
42 Слово подлинное, – не потерявшее способности “транслировать ценностиˮ и становиться делом, взыскуется и сегодня, убеждает нас художник. Так многообразно и настойчиво в творчестве А.В. Иванова, в ряде его романов звучит внушительный голос писателя-гражданина, озабоченного современным состоянием русского языка, заметными его изломами в живом нашем словоупотреблении, в повседневной массовой речи.

References

1. Khlebus, M.A. Yazyk kak predmet khudozhestvennogo vospriyatiya v proze M.P. Shishkina i sovremennyj literaturnyj kontekst. Avtoreferat dissertatsii na soiskanie uchenoj stepeni kandidata filolog. nauk [Language as the Subject of Artistic Perception in the Prose of M.P. Shishkin and Contemporary Literary Context. An Abstract of the Diss. Cand. Philol. Sci.]. Moscow, MGU Publ., 2019, p. 13. (In Russ.)

2. Ivanov, A. Bluda i MUDO: roman [Bluda and MUDO: a Novel]. Moscow, Izd. AST, Redaktsiya Eleny Shubinoj Publ., 2019. (In Russ.)

3. Ivanov, A. Pischeblok: roman [Nutrition Unit: a Novel]. Moscow, Izd. AST, Redaktsiya Eleny Shubinoj Publ., 2019. (In Russ.)

4. Ivanov, A. Psoglavtsy: roman [Dog-Headed Men: a Novel]. Moscow, Izd. AST, Redaktsiya Eleny Shubinoj Publ., 2019. (In Russ.)

5. Ivanov, A. Letoischislenie ot Ioanna: roman [The John's Chronology: a Novel]. Moscow, Izd. AST, Redaktsiya Eleny Shubinoj Publ., 2019. (In Russ.)