“In Memory of Our Ten-Year Friendly Relations, which have not been Marred by Anything... ”: the Unpublished Letters from Boris Sadovskoy to Alexander Block and Their Literary and Historical Context
Table of contents
Share
Metrics
“In Memory of Our Ten-Year Friendly Relations, which have not been Marred by Anything... ”: the Unpublished Letters from Boris Sadovskoy to Alexander Block and Their Literary and Historical Context
Annotation
PII
S241377150007305-8-1
DOI
10.31857/S241377150007305-8
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Jurij А. Izumrudov 
Affiliation: N.I. Lobachevsky Nizhny Novgorod State University
Address: Russian Federation
Edition
Pages
44-58
Abstract

The article discusses the complete letters by B.A. Sadovskoy addressed to A.A. Blok, introducing these letters into scholarly circulation and supplying them with a detailed historical-and-literary comment. The letters are of great interest to literary researchers not only because they shed additional light on the relationship between the author and the addressee, but also because they are of topical literary and historical concern: they touch upon evaluations of N. Gumilev's works, upon characterization of any artistic individuality in the light of two Pushkinian types – of Mozart and Salieri, upon the atmosphere of the liberal Petrograd periodicals and the publishing plans for the anti-acmeistic “Galatea”; upon the monarchical ideal and the hopelessness of the artist's fate in the world destroyed by the Revolution. The article lists Blok`s works especially valued by Sadovskoy. Sadovskoy's concept of Blok's artistic path as the “trilogy of incarnation&8j1; is discussed here. The importance of the village motif in the creative exchanges between Sadovskoy and Blok is pointed out. It is noted that despite their many differences, both poets were brought up in the highly cultured urban circles, and thanks to their mutual appreciation of the rustic they grew to understand and accept each other. The article emphasizes the singularity of Sadovskoy's interpretation of the “Alexander Blok and the Silver Age&8j1; theme.

Keywords
B.A. Sadovskoy, A.A. Blok, correspondence, historical and literary context, Silver Age
Received
03.12.2019
Date of publication
05.12.2019
Number of characters
54037
Number of purchasers
16
Views
241
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

Full text is available to subscribers only
Subscribe right now
Only article
100 RUB / 1.0 SU
Whole issue
800 RUB / 16.0 SU
All issues for 2019
1500 RUB / 30.0 SU
1 Судьба оказалась несправедливой к литературной репутации талантливого поэта, прозаика, критика Серебряного века Бориса Александровича Садовского (1881–1952): на долгие послереволюционные десятилетия он был напрочь забыт как “несозвучный эпохе”. Выросли целые поколения, которые не только не читали его книг, но даже и имени его не слышали. Садовской не издавался, не включался ни в школьные, ни в вузовские программы. Положение начало меняться лишь с конца ХХ века, и прежде всего усилиями одаренного архивиста-исследователя С.В. Шумихина, выпустившего сборники прозы и поэзии Садовского, опубликовавшего много ценнейших материалов из его фонда в РГАЛИ. Важными вехами в садовсковедении стали работы Р.Л. Щербакова, И.П. Андреевой и Т.В. Анчуговой (Москва), Н.Н. Кисловой (Самара), С.Н. Пяткина и Г.Л. Гуменной (Нижний Новгород). При участии автора этих строк в настоящее время разрабатываются планы научного издания собрания сочинений писателя. И в соответствии с этими планами нами уже обнародован ряд его неизвестных текстов. Пришла пора наконец-то опубликовать и письма Садовского к А.А. Блоку, тем более что грядет 140-летний юбилей последнего.
2 Впервые Садовской увидел Блока в 1906 г. в Москве, куда Александр Александрович приехал для участия, как член жюри, в устроенном журналом “Золотое руно” литературно-художественном конкурсе на лучшее произведение о дьяволе. Личное же знакомство произошло в 1910 г., опять же в Москве. Ну а потом – частые встречи в Петербурге, последняя – в предреволюционный 1916 год. Далее – революционная смута и война, отрезавшие их друг от друга. И тяжкие болезни и депрессии обоих. Садовской, пусть и парализованный, выжил и вернулся к творчеству. Блок же скончался в 1921 г., и смерть его была воспринята многими как событие эсхатологическое.
3 К имени Блока, его идеям и ценностям Садовской постоянно обращался в своем творчестве. Вынашивал даже замысел романа о нем. И пусть таковой, к сожалению, не реализовался, но в 1946 г. Садовской написал замечательный по выразительности литературный портрет Блока, важный в плане авторского понимания личности прославленного поэта, его жизненной и художнической эволюции. Еще одна весьма значимая страница творческой деятельности Садовского в рассматриваемом нами контексте – его знаменитые литературные мистификации. Садовской – смело скажем – был одним из самых успешных в нашей литературе мастеров этого жанра. У него с десяток произведений подобного рода, и половина из них – “блоковские”. Самое известное среди них – “Сказка о Наполеоне”, напечатанная как произведение Блока (причем в его собрании сочинений!) под названием “Солдатская сказка”. Как нам удалось выяснить, данная мистификация, традиционно считавшаяся непритязательной шуткой-розыгрышем, будто бы написанной Блоком в 1915 г. на пари с Садовским (напечатают – не напечатают), есть на самом деле полемический отклик монархиста Садовского на поэму “Двенадцать”, поданный с иносказательным изяществом: получалось, – естественно, для проницательного читателя! – что Блок сам себя разоблачал, дезавуировал свои революционные идеи [1]. В одном ряду с “Солдатской сказкой” прочитываются нами и страницы упомянутого выше мемуарного очерка 1946 г. с портретом Блока: автор акцентирует – и опять же это нужно уметь почувствовать! – вехи эволюции Блока от естественности, органичности мировидения в подлинных творениях, принесших ему заслуженную репутацию величайшего лирика России, к ложным постулатам “Двенадцати” [2]. Нам представляется, что данные мемуары следует публиковать вместе с “Солдатской сказкой” (и некоторыми другими мистификациями Садовского) – как своеобразный автокомментарий к ней.
4 Об историческом периоде конца ХIХ – начала ХХ вв., на который пришлась жизнь Блока, периоде коренной ломки всего мироустройства как на государственном уровне, так и на индивидуальном, периоде, получившем наименование Серебряного века, – о русском апокалипсисе – Садовской размышлял много и напряженно. Один из ключевых в этом отношении текстов – проникнутый страстной и очень жесткой антибольшевистской идеей роман “Шестой час” (1921). Об этом романе идет речь в нескольких наших публикациях ([3], [4]). Интересно, в частности, сопоставить концепцию Серебряного века у Садовского и Ахматовой. Ведь главная тема автора “Шестого часа” – виновность богемно-художественной интеллигенции Серебряного века в погибели Русской державы – стала главной и для Ахматовой, в ее зрелом творчестве, в самом совершенном ее произведении, знаковом для всей русской литературы ХХ века, – гениальнейшей “Поэме без героя” (1940–1965).
5 Да, конечно же, это очень разные произведения – “Шестой час” Садовского и “Поэма без героя” Ахматовой – разные по жанру, стилю, направленности, однако же единые в скорби и боли за отечество, в чувстве сопричастности его судьбе. “Поэма без героя” – недосягаемый шедевр в разработке темы трагической вины русской интеллигенции Серебряного века, а “Шестой час” оказался в числе ее предшественников, в кругу произведений, чей опыт эта поэма обобщила, и не важно, что Ахматова не читала “Шестой час”, ведь есть коллективный объективный опыт эпохи, память эпохи, что хранит все. Симптоматично, что именно эта мысль в качестве эпиграфа предпослана поэме: “Deus conservat omnia” [5, с. 272] (“Бог хранит все”).
6 Характеристику эпохи конца ХIХ – начала ХХ столетия оба автора дают через соотнесенность с судьбой Блока. Но соотнесенность эта разная. У Ахматовой Блок – олицетворение этой эпохи, ее зеркало, символ (вспомним: в годы работы над “Поэмой без героя” она писала о знаменитом поэте в одном из стихотворений: “Как памятник началу века, / Там этот человек стоит…” [5, с. 214]). И, осуждая эту эпоху, Серебряный век, впавший в грех вседозволенности и аморализма, Ахматова осуждает и Блока, но осуждает не персонально его, как человека и поэта, а образ-миф, каким он сформировался в сознании значительной части тогдашней общественности на почве некритического усвоения некоторых мотивов блоковской лирики, раскрывающих душевные состояния лирического героя, вовлеченного в водоворот декадентского аморализма.
7 У Садовского несколько иная концепция Серебряного века (в чем-то, однако же, смыкающаяся с ахматовской), он как бы выводит Блока из-под удара, изымает его из Серебряного века, который для Садовского есть порождение Города, и только Города как “общеевропейского нивелирующего начала”, “сфинкса без загадки, с искаженным лицом самоубийцы, с автомобильным смрадом вместо души” [6, с. 21–22]. Российский город в его понимании – это лишь две столицы, Москва и Петербург. Все остальное, от маленьких деревушек и усадеб до уездных и губернских центров, – это Деревня, истинная, заповеданная предками Русь, где первейшие ценности – “старорусская культура и здравый смысл” [6, с. 8]. И подлинная поэзия – “исконная дочь Деревни” [6, с. 21]; от Деревни – вдохновение, полет мысли, искренность, от Деревни – Вера, Надежда, Любовь. И потому Блок, традиционно воспринимаемый как городской, петербургский поэт, в трактовке Садовского оказывается органично связанным с миром Деревни, огромной, бескрайней, многомиллионной Россией, к которой обращены самые сокровенные строки его:
8 Россия, нищая Россия, Мне избы серые твои, Твои мне песни ветровые, – Как слезы первые любви! Ну что ж? Одной заботой боле - Одной слезой река шумней, А ты все та же – лес, да поле, Да плат узорный до бровей... [7, с. 254]
9 Стихотворение “Россия”, из которого эти строки, Садовской, по его собственному признанию Блоку, “без мурашек не мог читать”1. И, конечно же, для него было очень важно, что Блок в его книгах отмечал и ценил именно деревенский мотив: «Читаю “Позднее утро”, многое полюбил, особенно деревенское”; “…то, что Вы пишете о деревне русской, останется незыблемым» [8, с. 309–313].
1. Садовской Б.А. Письма А.А. Блоку // РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 391. Л. 7.
10 Деревенское явилось точкой взаимного притяжения в творческих судьбах Блока и Садовского. Во многом очень разные поэты, воспитанные все-таки в городской культуре, именно через деревенское они поняли и приняли друг друга. Обоим было ясно, что дальнейшие судьбы русского искусства немыслимы без приобщения к духовным ценностям и нравственным идеалам основного российского сословия, крестьянства. “Целомудренный росток русской поэзии тогда лишь прозябнет вновь, когда из нечистых рук истощенного эстета лиру примет могучий земледелец” [6, с. 30], – вот так, с присущим ему максимализмом, Садовской сформулировал эту мысль. И пафос его во многом разделялся Блоком.
11 «“Моцартнейший” из Моцартов посреди современных Сальери и сальерчиков, до запала заездивших нашего российского Пегаса»2, “достойный преемник Фета” [6, с. 17], как никто сумевшего “выявить чистую гармонию стиха” [9, с. 380], – такими были у Садовского дореволюционные оценки творчества Блока. Однако и после революции он остался верен им, несмотря на неприятие поэмы “Двенадцать”, чьи идеи решительно оспорил как в “Солдатской сказке” и других мистификациях, так и в оригинальных произведениях.
2. Садовской Б.А. Письма А.А. Блоку // РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 391. Л. 2.
12 “Двенадцать”, по Садовскому, чужеродное Блоку произведение; оно от Города, на краткое время взявшего в полон душу поэта, от его лжемузыки; это плоть от плоти накликавшего Революцию и потому особенно ненавистного Садовскому Серебряного века. Эта поэма стала для него едва ли не главным стимулом к антибольшевистской рефлексии, и не столько ради сокрушения большевизма, сколько ради защиты от него самого Блока и самой поэзии, олицетворением которой он для Садовского являлся. Характерно, что в его воспоминаниях Блоке (см. выше), написанных уже много лет спустя после его смерти и предназначавшихся для публикации в советском журнале, ни словом не затрагиваются “Двенадцать”, а образ Блока остается таким же, как в момент их первой встречи в 1906 г.: “Поэт в полном значении слова, поэт с головы до ног” [2, с. 49].
13 Итак, как уже было сказано, Садовской изымает Блока из Серебряного века. Выразителем духа последнего в его “Шестом часе” оказывается К.Д. Бальмонт (и это естественно, поскольку восприятие Серебряного века у Садовского всегда было гротескно-шаржевое, с чем действительно в первую очередь согласуется скандально-эпатажная фигура Бальмонта, но никак не Блок).
14 Письма Садовского к Блоку в полном виде никогда не публиковались. Насколько нам известно, в свое время блоковед С.С. Лесневский предпринимал попытку их напечатать, но по каким-то причинам это не осуществилось. С.В. Шумихин – судим об этом по нашему общению с ним – также проявлял интерес к данному вопросу, но, к сожалению, он рано ушел из жизни.
15 В 1981 г. в “Литературном наследстве” (том 92, кн. 2) были напечатаны письма Блока к Садовскому, но ответные письма не приводились, хотя отдельные цитаты использованы в комментариях. В 2007 г. одно письмо Садовского, предпоследнее из посланных им Блоку, было приведено С.В. Шумихиным в примечаниях к его публикации писем Г.П. Блока (двоюродного брата поэта) к Садовскому [10].
16 Далее 12 писем Садовского к Блоку печатаются по автографам, сохранившимся в РГАЛИ (Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 391); наши комментарии даются в постраничных сносках.
17 Письма Б.А. Садовского к А.А. Блоку (1910–1921) 1.
18 Уважаемый Александр Александрович! Хоть Вы, конечно, уже получили мою “Камену”3, я считаю долгом извиниться перед Вами за медленность пересылки: причина тому – неисправность артельщика. Очень рад, что Вам нравится “Позднее утро”4; я это предчувствовал, т. к., при всей своей бледности, эта книжка – искренняя. На днях уезжаю домой, – отдыхать среди родных сугробов 5, и очень хотел бы получить от Вас несколько строк с отзывом о “Камене”.
3. “Русская Камена” (М.: Мусагет, 1910) – сборник статей Садовского о русских поэтах ХVIII–ХIХ вв. Об обстоятельствах получения Блоком этой книги Садовской позднее рассказал в письме к известному советскому литературоведу В.Н. Орлову: «В ноябре 1910 г. Блок приезжал в Москву. Встретившись с ним в издательстве “Мусагет”, я подарил ему мою книгу “Русская Камена”. Блок вскоре уехал, а через несколько дней мной была получена от него в заказном пакете эта же книга. Мне представилось, что Блок, возмущенный ее содержанием, шлет книгу обратно; не без волнения я вскрыл пакет. Оказалось, что подарок мой был украден; посылая второй экземпляр, поэт просил возобновить на нем надпись. Книгу я отправил Блоку через день…” (РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед.хр. 238). А вот как об этом писал Садовскому сам Блок (в письме, которое, собственно, и открывает его переписку с Борисом Александровичем): “Досадное происшествие: в Москве, вероятно в трамвае, я потерял сверток, в котором была и Ваша книга. Не успел прочитать даже надпись, которую Вы сделали. Позвольте просить Вас восстановить ее на экземпляре, который посылаю Вам вместе с этим письмом” [8, с. 309]. Подаренная Садовским книга находится сейчас в составе библиотеки Блока как отдельного мемориального фонда в ИРЛИ РАН (Пушкинский Дом); на форзаце автограф: “Глубокоуважаемому Александру Александровичу Блоку в память приятного для меня знакомства сердечно расположенный Борис Садовск. Ноябрь 1910. М.” [11, с. 225]. Через несколько дней после того, как была сделана эта примечательная запись, Садовской извещал сестру Елизавету: “Здесь был недавно поэт Блок; он очень милый парень” [12, с. 226].

4. “Позднее утро” (М.: Тип. Общества полезных книг, 1909) – сборник стихотворений Садовского, первая из изданных им книг (об оценка Блоком этого сборника см. выше, в нашей статье).

5. Родные сугробы – так, обобщенно-символически, Садовской характеризует свою малую родину, Нижегородчину, воспринимавшуюся им в сакральном значении “Деревня” (как оппозиция “Городу”). Для иллюстрации данного тезиса приведем фрагмент из его книги статей “Озимь” (1915), из предисловия, снабженного характерной для автора пометой “Хутор Борисовка (Садовской тож)”: “Эти строки я пишу в деревенском глухом затишье, средь занесенных снегом полей, в глубинах чистейшей тишины и легкого одиночества. Старорусская культура и здравый смысл – единственные ценности, принесенные мною в родные дебри” [6, с. 8].
19 Сердечно Вам преданный Борис Садовской. 2 дек. 1910. Нижний Новгород, Тихоновская ул., соб д № 27.
20 2.
21 Наконец-то собрался я, уважаемый Александр Александрович, написать Вам, чтобы от всей души поблагодарить Вас за отзыв о “Камене”, очень для меня лестный6. Именно от Вас дорого его слышать, как от Александра Блока, поэта pur sang7, “моцартнейшего” из Моцартов посреди современных Сальери и сальерчиков, до запала заездивших нашего российского Пегаса. Не удивляйтесь этим терминам: теперь я готовлю статью о поэзии (как я ее понимаю в ея главном) под названием “Моцарт и Сальери”; на эти два типа (пушкинские) испокон веков делились и делятся, по моему мнению, все без исключения художники8.
6. В обстоятельном доверительном письме от 6 декабря 1910 г. Блок дал очень высокую оценку “Русской Камене”: «Эта книга настраивает душу лучше многих прекрасных стихов тем именно, что возвращает чистейшие юношеские переживания любящим поэзию, в частности – русскую. Вы как бы нашли фарватер среди мелей истории литературы и литературной истории. Для этого мало любви к истории только или любви к архивам и библиографии, но необходима живая любовь. Потому я думаю, что Ваша книга, при всей своей целомудренной сдержанности (или, скорее, именно потому, что она этим целомудрием исполнена), – входит прямо в жизнь; оценки Ваши в большинстве случаев должны стать “классическими”. Меня эта книга и научила, и вдохновила, и многое мне напомнила. Очень запоминаются отдельные афоризмы и замечания (аналитически-острые)…» [13, с. 322]. Современники заметили книгу Садовского, откликов на нее, в целом сочувственных, похвальных (за исключением, пожалуй, статьи Д.В. Философова), было немало. Но именно оценка Блока выделялась, она была самой значительной: он указал на “классичность” суждений Садовского. Интересна публикационная история письма Блока. Его рукописную копию Садовской вместе с копиями же писем к нему В.Я. Брюсова и В.В. Розанова, а также машинописью “Солдатской сказки” предложил, с целью публикации, редактору журнала “Новая Россия” И.Г. Лежневу, который из двух текстов, имеющих отношение к Блоку, остановил свое внимание на “Солдатской сказке”. И напечатал ее – мистификацию! – а подлинный текст – письмо к Садовскому – отверг как якобы не имеющий “общего характера” [РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 1 Ед.хр. 83. Л. 2об.]. Да, понимаем, разгадать тогда мистификацию было непросто, но вот письмо-то как раз обладало “общим характером”. Оно интересно, содержательно, концептуально; и в блоковском эпистолярии это важный документ. Впервые это письмо было напечатано В.Н. Орловым в 1937 г. в “Литературном наследстве” (том 27–28). И вплоть до 1981 г. (когда состоялась публикация В.П. Коршуновой в том же “Литературном наследстве”) только оно одно из всех блоковских писем к Садовскому (а их немало – 15) печаталось в советских изданиях.

7. Чистокровный, настоящий (франц.).

8. Упомянутую статью, которая получит название “О сальеризме”, Садовской опубликует в журнале “Труды и дни” (1914. № 7), а в 1915 г. включит в свой сборник “Озимь”. Данная статья завершается следующим тезисом: «В наши дни титул “моцартнейшего” по справедливости должен принадлежать достойному преемнику Фета высокоталантливому А. Блоку» [6, с. 17].
22 Вы поставили под знаком вопроса гениальность веневитиновских задатков; вполне с Вами соглашаюсь, но дело в том, что статья о Веневитинове писалась еще пять лет назад и мне в значительной степени теперь чужда 9. Но всего приятнее мне в Вашем отзыве то, что Вы поняли и оценили “злобу” последних страниц.10
9. Как представляется, это все-таки слишком категоричное суждение. Уроки жизненной и творческой судьбы Веневитинова были и в дальнейшем значимы для Садовского. Так, отзвук ее мы находим в концепции образа главного героя одного из его послереволюционных романов.

10. Блок в дневнике от 27 декабря 1911 г. так высказался о своем несогласии с позицией поэта Ю. Верховского, резко критически отнесшегося к “Русской Камене”: “…не принята во внимание злоба Садовского, в которой есть творческое…” [14, с. 111].
23 Не отвечал я Вам так долго потому что, попав в Нижний, где все полно для меня юношеских воспоминаний, сразу отрешился от чернил и книги; все время танцовал на губернских балах, которых предстоит еще немало, ухаживал, посещал дворянские выборы, прошедшие, впрочем, в этом году довольно бледно, и наслаждался прелестями домашней кухни. Но смутное сознание неисполненного долга вызвало меня написать Вам в надежде, что Вы великодушно извините мою медленность и продолжите приятную для меня письменную беседу с Вами.
24 После 15-го января буду в Петербурге и надеюсь лично доставить Вам новую мою книгу “Узор чугунный”11. А пока сердечно поздравляю Вас с Рождеством и наступающим Новым Годом.
11. “Узор чугунный” (М.: Альциона, 1911) – первая книга исторической прозы Садовского. Из откликов критики отметим суждение З.Н. Гиппиус, выступавшей под псевдонимом Антон Крайний: «…мне хочется упомянуть об одной очень хорошей книге, по своему хорошей, ничуть не похожей на “Деревню” Бунина . Это – “Узор чугунный” Бориса Садовского. Не могу сказать, чтобы я был вообще поклонником писателя: в критических работах своих он особенно узок, подчас неловок, а спорен всегда; но как раз эта узость придает очарование его рассказам, собранным в книжке. Все рассказы – стилизация начала XIX в., притом стилизация такая любовная, с таким приникновением к эпохе, что уже ничего, кроме данного, от автора и требовать не хочется, – ни сюжета, ни личного творчества. Лучшие рассказы – те, где автора почти совсем не видно. Например, “Из бумаг князя Г.”. Это даже не рассказ, это собрание писем, отрывков, документов, – им просто хочется верить, как подлинным. Гораздо слабее “Петербургская ворожея”. Фигура Пушкина сделана не без банальности; вообще известные исторические лица... не то что не удаются автору, а не удается ему осветить их с особой, новой стороны. Зато от какого-нибудь “письма кузины” пахнет остро, забыто, мило, – словно из раскрытой бабушкиной шкатулки. Издана книжка тоже с большой любовью. Украшения “Емвелем и Символом” (изд. 1811 г.) идут к ней удивительно. Среди последних книг, толстых и тонких, безграмотных и грамотных – “Узор чугунный” – точно кусок драгоценной материи в куче грязных ситцевых тряпок. Он дает тихое отдохновение и невинную, праведную отраду» (Русская мысль. 1911. № 6. С. 19–20 [15, с. 388]). В библиотеке Блока “Узор чугунный” сохранился с дарственной автора: “Александру Александровичу Блоку с уважением и любовью. Борис Садовск. 14 апреля 1911. СПб.” [11, с. 226].
25 Ваш Борис Садовской 25 декабря 1910 г. Нижний Новгород, Тихоновская, собств. д. № 27.
26 3.
27 Дорогой и уважаемый Александр Александрович! Все откладывал благодарить Вас за Вашу книгу12; хотелось сперва настроиться так, чтобы прочесть ее всю как следует, а уж потом высказать свои впечатления. Но настройство души, потребное для чтения стихов, у меня все никак не налаживается, тем более, что сам я занят теперь писанием романа13. Да и что говорить? В Вашей книге есть ценности, говорящие сами за себя, как жемчужины, а, восхваляя жемчуг, покажешь только свою самонадеянность, ценности же ему не прибавишь. Лично я люблю у Вас особенно: “Я вышел в ночь – узнать, понять…”, “Дома растут, как желанья…”, “Царица смотрела заставки…”, “Вот они, белые звуки…”, “Бегут неверные дневные тени…”, “День был нежно-серый, серый, как тоска…”, “По берегу плелся больной человек…” В печати и в публике будут, вероятно, порицать Вас за помещение в книге юношеских стихотворений, но тут Вы поступили, по-моему, совершенно правильно. Поэт не только пишет, но и издает стихи прежде всего для самого себя , и важно в этом случае не художественное достоинство отдельно взятых стихотворений, а то, насколько (опять-таки для поэта важно) верно все они представляют картину пережитого и претворенного в звуки. Это – фотографический альбом мгновений, в целом определяющий личность14. Личность же поэта я ставлю выше творчества, если только последнее не опустошает души и не является болезненной операцией, когда приходится вырезать из себя пережитое, как рак из груди.
12. Первый том лирической трилогии Блока, которому автор дал название своего первого поэтического сборника – “Стихи о Прекрасной Даме”. Этот том выпущен издательством “Мусагет” в 1911году.

13. Упоминаемый роман – “Княгиня Зенеида”. Напечатан в журнале “Русская мысль” в 1913 г. (№ 1–2). Отдельным изданием, под названием “Лебединые клики”, он вышел в 1915 г.

14. Садовской здесь выражает согласие с идеей Блока, которой он руководствовался при составлении своей трилогии: “Тем, кто сочувствует моей поэзии, не покажется лишним включение в эту и следующие книги полудетских или слабых по форме стихотворений; многие из них, взятые отдельно, не имеют цены; но каждое стихотворение необходимо для образования главы; из нескольких глав составляется книга; каждая книга есть часть трилогии; всю трилогию я могу назвать “романом в стихах”: она посвящена одному кругу чувств и мыслей, которому я был предан в течение первых двенадцати лет сознательной жизни” [16, с. 559].
28 Боюсь, что письмо это уже не застанет Вас в Петербурге. Сейчас я у себя в деревне (адрес – нижегородский), а недели через три (встретив землянику) думаю поехать на Кавказ, а оттуда в Крым. Жизнь на курорте имеет для меня необычайную прелесть в известные моменты, а в Кисловодске нарзан чувствуется в самом воздухе.
29 Мой привет глубокоуважаемой Любови Дмитриевне. Не забывайте сердечно преданного Вам Бориса Садовского.
30 2 июня 1911. Щербинка.15
15. Щербинка – деревня неподалеку от Нижнего Новгорода, по дороге на Арзамас. В Щербинке было родовое имение Садовских. Борис Александрович любил там проводить летнее время. Многие его произведения помечены в печати местом написания – “Щербинка”, в частности роман “Княгиня Зенеида”. В 1947 г. деревня вошла в состав Нижнего Новгорода; в настоящее время это микрорайон Щербинка, застроенный многоэтажными домами.
31 4.
32 Душевноуважаемый Александр Александрович! Только было собрался послать Вам экземпляр “Ночных часов”16 с просьбой сделать надпись, как получаю вдруг Ваш дорогой подарок. Спасибо, что не забываете меня. Хвалить “Ночные часы” было бы слишком банально. В прозе слов таких нет, какими можно было бы определить суть Вашей поэзии. Если поймешь – благо тебе17 . Даже Гумилев, бездарнейший стихотворец18 в мире, проникся ими и сравнил Вас с Байроном 19.
16. “Ночные часы” (М.: Мусагет, 1911) – четвертый сборник стихов Блока. Экземпляр этой книги с дарственной надписью – “Борису Александровичу Садовскому с сердечным приветом. Ал. Блок. Ноябрь 1911” [17, с. 42] – сохранился в собрании библиофила-коллекционера М.С. Лесмана. Судьба других книг Блока, подаренных им Садовскому, неизвестна: в послереволюционный период тот, страшно нуждаясь, распродавал свою библиотеку.

17. Строка из стихотворения З.Н. Гиппиус. Вот, в частности, как она приводится в дореволюционной статье критика М.Л. Гофмана: «…две раздельные стороны своей души, два своих лика, Гиппиус принимает за один, и если ей еще в 95-м году “мудрый Соблазнитель” казался “непонятым Учителем Великой Красоты”, то в 901 году “Божия правда и Божий обман” ей кажутся уже полюсами, которые суть одно и то же: “Небо – вверху; небо – внизу. / Звезды – вверху; звезды – внизу. / Все, что вверху, то и внизу. / Если поймешь, – благо тебе”» [18, с. 242].

18. Данное суждение, очень резкое, крайне пристрастное, станет основным тезисом рецензии Садовского на сборник Н.С. Гумилева “Чужое небо” (1912). Гумилев в своих оценках творчества Садовского был сдержаннее, объективнее; хоть и не увидел у него большого таланта, с похвалой написал о действительно присущем Борису Александровичу – традиционализме, способности создавать эстетические ценности, идя дорогой, проложенной классиками: “В роли конквистадоров, завоевателей, наполняющих сокровищницу поэзии золотыми слитками и алмазными диадемами, Борис Садовской, конечно, не годится, но из него вышел недурной колонист в уже покоренных и расчищенных областях” [19, с. 86]. В 1915 г. Гумилев предполагал включить Садовского в “Антологию современной прозы” наряду с признанными мастерами – Сологубом, Брюсовым, Буниным. Л. Андреевым, Кузминым. А. Белым… Садовской в своих “Записках” в 1920-х гг. отмечал: “Н.С. Гумилев в литературе был мой противник, но встречались мы дружелюбно” [20, с. 182]. Сохранился экземпляр сборника стихов Садовского “Пятьдесят лебедей” с дарственной надписью: “Николаю Степановичу Гумилеву, любезному моему врагу. Борис Садовской. 16 октября 1913. С.П.б. (Нижний-Новгород, Тихоновская, с.д. № 27)” [21, с. 296]. Здесь все примечательно, вплоть до указания на нижегородский адрес автора: дескать, он крепко стоит на земле, мир его – Провинция, Деревня, вся бескрайняя Россия, в отличие от конквистадорских “чужих небес”…

19. Имеется в виду следующее суждение Гумилева из его рецензии на “Антологию” книгоиздательства “Мусагет” (1911), где были помещены стихотворения Блока: “Александр Блок является в полном расцвете своего таланта: достойно Байрона его царственное безумие, влитое в полнозвучный стих” [19, с. 126].
33 Без мурашек не могу читать “Поля Куликова”20 и “России”. Дивнее всего “Голоса скрипок”. Но лично мне ближе всего умилительнейшее “Не спят, не помнят”. Последнее четверостишие – гениально 21.
20. Двумя годами ранее, на первую публикацию цикла “На поле Куликовом” в альманахе “Шиповник” (1909, № 10) Садовской откликнулся в целом отрицательно: “В стихотворениях не замечается внутренней необходимости, которая оправдывала бы их появление, и, по-видимому, само Куликово поле послужило лишь внешним предлогом к написанию цикла хороших, но ненужных, каких-то беспредметных стихов” [23, с. 95]. И вот прошло время, и Садовским уже осознается истинное значение цикла, с восторгом отмечается в нем гражданственность, патриотизм, русскость.

21. “Над мировою чепухою, / Над всем, чему нельзя помочь; / Звонят над шубкой меховою, / В которой ты была в ту ночь” [7, с. 89]. Вот как комментировал это стихотворение В.Н. Орлов: “Ты – Л. Д. Блок. Та ночь – ночь с 7 на 8 ноября 1902 г., когда произошло решительное объяснение Блока с будущей женой” [7, с.  23].
34 Простите, что я так нагло Вас хвалю, точно пишу рецензию. В январе надеюсь увидеться с Вами в Петербурге. Прошу Вас принять и передать мой искренний привет глубокоуважаемой Любови Дмитриевне.
35 Преданный Вам Борис Садовской. 9 ноября 1911. Москва, Воздвиженка, уг. Калашного пер., Меблир. комн.. Счастневой, № 3.
36 5.
37 Дорогой Александр Александрович! У меня к Вам большая просьба. Не напишете ли для майской книжки “Современника”22 заметку о Стриндберге23? Размер, – какой Вам угодно. Сроку неделя, т. е., к 10-му мая. Очень Вас прошу об этом. Было бы еще лучше, если бы в среду, 9-го, от 4-х до 5-ти, пожаловали бы Вы в редакцию и сами принесли заметку. Не отказывайтесь же, Александр Александрович. Дайте мне и стихов; вот “Мертвеца”24 дайте, если не жалко. Во всяком случае, надеюсь в среду видеть Вас в редакции (Садовая, 48). Сердечный привет уважаемой Любови Дмитриевне. Ваш Борис Садовской. 2 мая 1912. С.П. Б. Екатерингофск пр., д. 8, кв. 10. (На письме помета Блока: “3.V. Ответил, что постараюсь”)
22. “Современник” – “ежемесячный журнал литературы, политики, науки, истории, искусства и общественной жизни”, издавался в Петербурге в 1911–1915 гг. С марта 1912 г., по приглашению редактора Е.А. Ляцкого, Садовской заведовал литературным отделом журнала. Однако взаимоотношения с Ляцким не сложились, и в том же 1912 г Садовской покинул “Современник”. Позднее в “Записках” он весьма пристрастно, в шаржированном духе, написал о сотрудничестве с Ляцким: «Журналом заправлял литератор, по прозвищу Дутик, свежий петербуржец с русой бородкой. Он кончил Московский университет с золотой медалью у одного либерального профессора; в кабинете у Дутика красовалась группа: сам профессор, два ассистента и Дутик, с горделиво-победоносным видом, в студенческом сюртуке, точно с чужого плеча. Женился он на зрелой дочери известного академика и начал делать карьеру. Дутик плохо владел пером и хотя, с помощью тестя, устроился в одном почтенном журнале, однако, скоро был изгнан за пасквильную статейку о символистах. Дутик не потерялся. За сходную цену начал он подыскивать молодых писателей, заказывал им статьи и печатал под своим именем. Дело пошло на лад. Дутик затеял даже собственное издательство с хорошенькой секретаршей-казачкой; наконец, задумал вести журнал. С Дутиком у нас ничего не вышло. Из редактора он меня превратил в корректора. Не разгибая спины я сидел над гранками или должен был ездить в типографию. Из статьи Блока о Стриндберге Дутик хотел выбросить половину; с трудом я уладил дело. Стихов Городецкого он не принял вовсе. Мои собственные статьи поступали на рассмотрение к глухому кудрявому журналисту. Я, однако, не поддавался. Дутик, видя, что со мной каши не сваришь, начал хитрить и класть мне палки в колеса. Отказы авторам отсылались от моего лица, положительные ответы шли от Дутика. Я нажил этим кучу врагов. Он готовил общедоступные издания русских классиков и хотел поручить это дело мне, оставив для себя барыши и славу. Я решил развязаться с ним. Предлог нашелся. Одна престарелая народница прислала в редакцию роман, не помню “Сухари” или “Крендели”, около пуда весом. Дутик предложил мне разбить это чудовище на главы. Я отказался и получил предложение “отдохнуть”» [20, с. 169–172].

23. Статья Блока “Памяти Августа Стриндберга” была напечатана в № 5 “Современника” за 1912 г.

24. Стихотворение “Как тяжко мертвецу среди людей…” опубликовано в № 11 за 1912 г. В упоминавшемся выше мемуарном очерке 1946 г. Садовской приводит такой факт из творческой истории этого стихотворения:
38 6.
39 Дорогой Александр Александрович! Мне все-таки не хочется уезжать25, не сказав Вам несколько слов, хотя бы на бумаге. В моей жизни наступает некий перелом; в нем Ваша поэзия, а также статья 1910 г. в “Аполлоне”26 имели большое значение. И кое-что, уезжая, может быть, надолго, хотел я Вам сказать и посоветоваться кое о чем. Но это обойдется и так. Смущает меня также, что Вы видите, пожалуй, в моем “черносотенстве”27 не то, чем оно есть на деле. В сущности, это ведь романтизм (если не донкихотское рыцарство, от которого у меня первого могут зубы вылететь), – и романтизм настолько же безобидный для общего порядка вещей, как и Ваша “Незнакомка”.
25. Летом 1912 г. Садовской проходил курс лечения в Пятигорске. Его начали серьезно беспокоить симптомы опаснейшего заболевания (спинной сухотки), осложнившегося в 1916 г. параличом. Блок, ранее узнавший от общего знакомого о болезни Садовского, писал ему 17 июня 1912 г: “…очень Вам сочувствую и очень желаю, чтобы это оказалось мнительностью, а если нет, то чтобы скорей прошло” [8, 311].

26. “О современном состоянии русского символизма” (Аполлон. 1910. № 8). Статья представляет собой текст доклада, с которым Блок выступил 8 апреля 1910 г. на заседании “Общества ревнителей художественного слова” при журнале “Аполлон” в порядке отклика на доклад Вячеслава Иванова “Заветы символизма”. Блок поддержал и развил тезис Иванова об эволюции русского символизма по принципу философской триады (тезис – антитезис – синтез) и, также, по примеру Иванова, соотнес с ней собственный творческий путь; все это стало для него в дальнейшем отправной точкой при формировании и издании корпуса своей лирики как трехкнижия, “трилогии вочеловечения” [13, с. 344]. Вот строки из статьи Блока, несомненно, особо затронувшие Садовского: “Мы пережили безумие иных миров, преждевременно потребовав чуда; то же произошло ведь и с народной душой: она прежде срока потребовала чуда, и ее испепелили лиловые миры революции. Но есть неистребимое в душе – там, где она младенец. …путь к подвигу, которого требует наше служение, есть – прежде всего – ученичество, самоуглубление, пристальность взгляда и духовная диэта. Должно учиться вновь у мира и у того младенца, который живет еще в сожженной душе” [24, с. 435, 436]. Садовской, сокровенно воспринявший блоковский опыт и блоковские заветы, пережил и выстрадал свои “тезу” и “антитезу” и страстно жаждал “синтеза”; все это найдет яркое воплощение в его острополемических книгах статей “Озимь” (1915) и “Ледоход” (1916).

27. Монархисту Садовскому были свойственны резкие, порой крайне категоричные суждения, что соответствующим образом отражалось на его общественной репутации. Однако друзья Садовского, люди, близкие ему, понимающие его, умели отделять зерна от плевел, - уважали и ценили его за прямоту, искренность, честность, человечность. “Те, кто знал его хорошо и близко, навсегда сберегут о нем память самую дружескую, самую любовную”, – отмечал В.Ф. Ходасевич в очерке “Памяти Б.А. Садовского” (1925) [25, с. 314]. Блок, хоть и не входил в круг друзей Садовского, но всегда с неизменной симпатией и душевным участием относился к нему – и как к человеку, и как литератору, чему свидетельством его письма и дневниковые записи.
40 Хотя, признаюсь Вам откровенно: за мое короткое пребывание в высоколиберальном “Современнике”, в самой гуще “борцов и стражей” свободы, я не мог не поправеть в самом определенном смысле. Плеве-покойник – щенок перед Водовозовым, а в сравнении с Ляцким, ей-богу, Азеф может показаться маркизом Позой28.
28. Маркиз Поза – персонаж драмы Шиллера “Дон Карлос”. Пле́ве В.К. (1846–1904) – российский государственный деятель, сенатор, статс-секретарь, действительный тайный советник, убит студентом Е. Созоновым, членом террористической группы, которой руководил Евно Азеф (1869–1918), один из руководителей партии эсеров и одновременно секретный сотрудник департамента полиции. Водовозов В.В. (1864–1933) – публицист, юрист, экономист; в 1911–1913 гг. – член редакции журнала “Современник”.
41 В общем же, чувствую себя занесшим ногу на какой-то невидимый и неизвестный берег. И в эти трудные и мучительные минуты меня неудержимо тянуло к Вам.
42 До свидания, дорогой Александр Александрович; желаю Вам человеческого счастья и душевного мира29.
29. Блок был очень тронут искренностью и исповедальностью письма Садовского и посчитал важным записать в дневнике (19.06.1912 г.): “…нежное, нежное письмо бедного Б.А. Садовского, уезжающего лечиться на Кавказ” [14, с. 152].
43 Ваш Борис Садовской 19 июня 1912. С.П. Б. P.S. Передайте, пожалуйста, Княжнину через Пяста30, что стихи его в “Современнике” не пойдут. Он может получить рукопись в конторе в любое время.
30. Пяст (наст. фамилия Пестовский) Владимир Алексеевич (1886–1940) – поэт-символист, прозаик, критик, переводчик. Княжнин (наст. фамилия Ивойлов) Владимир Николаевич (1883–1941) – поэт, критик, литературовед, библиограф.
44 7.
45 Дорогой Александр Александрович! Я к Вам с громадной просьбой. Не напишете ли о “Пятидесяти лебедях”31 в журнале “Северный Ежемесячник”32? Я, кажется, Вам говорил о нем: он заменит “Всеобщ. Ежем.”, где в прошлом году печатались Ваши стихи и был мой “Стрельчонок”33. Я был бы несказанно счастлив прочесть Ваше мнение обо мне. Для меня это теперь (подчеркнуто автором. – Ю.И.) необычайно важно. Ударите ли Вы меня благосклонно мечом по плечу, дадите ли мне пощечину железной перчаткой, – все равно, Вы меня посвятите в рыцари.
31. Сборник “Пятьдесят лебедей. Стихотворения Бориса Садовского. 1909–1911” (СПб.: Огни, 1913). Из-за большой занятости Блок не смог написать рецензию.

32. Имеется в виду журнал “Северные записки”, который с января 1913 г. стала издавать С.И. Чацкина. В этом журнале будут напечатаны стихотворения Садовского, а также его повесть “Побеги жизни”.

33. “Стрельчонок” – рассказ Садовского (Всеобщий ежемесячник. 1911. № 10). Рассказ произвел большое впечатление на Блока, он обсуждал его в дружеском кругу, о чем сделал запись в дневнике (6 ноября 1911 г.): «...Кузьмин-Караваев прочел за чаем вслух последний рассказ Садовского (о Петре, очень сильно). “Пушкин, Достоевский, Мережковский – закапывают Петра. Ключевский и Садовской – первый еще бессознательно – его откапывают: лицо, а не демона. Но и не совсем так, ибо Петр – и жертва, и демон (как Чацкий). Пьяный Петр, заставляя заспанного восьмилетнего сына рубить голову стрельчонку зазубренным топором, действует и как стоящая выше окружающего или владеющая демоническая сила, и как жертвенное лицо, принесшее “службу” (он еще Москва; “окно”, в которое он высунулся, – там воздух отравленный, воздух белых ночей, – а не в нем самом отрава) свою, всего себя – для будущей русской цивилизации”. В кавычках – мысли Кузьмина-Караваева, мной воспринятые, взаимное согласие» [14, с. 81–82 (курсив Блока – Ю. И.)].
46 Сегодня я уезжаю в Москву. Заметку, если напишете (хотелось бы именно заметку, т. е. небольшую статейку, но не рецензию), посылайте до 10 дек. Софии Исааковне Чацкиной (Кирочная, 24, кв. 16).
47 Затем, смущаясь за свое безграничное нахальство, шлю Вам прощальный привет и желаю счастья.
48 Ваш Борис Садовской 15 ноября 1912.34 С.П. Б.
34. Двумя днями ранее Садовской по приглашению Блока был у него в гостях. Об этом следующая запись в блоковском дневнике: “С 4-х часов обедает, до 10-го – Борис Александрович Садовской, значительный, четкий, странный и несчастный…” [14, с. 178–179]. Замечательная – точная, лаконичная – характеристика личности Садовского!
49 8.
50 Письмо написано на бланке: “Редакция газеты “Русская молва”35. Санкт-Петербург, Троицкая ул., д. № 15 – 17. Телефон № 121 – 44”
35. Уйдя из “Современника”, Садовской принял приглашение видного деятеля партии кадетов А.В. Тырковой занять должность редактора литературного отдела новообразованной газеты “Русская молва”. Одним из стимулов для Садовского войти в штат газеты стало согласие Блока сотрудничать с ней. Однако и с “Русской молвой” у Садовского не заладилось, что в общем-то закономерно при его монархических убеждениях. В “Записках” он так излагает этот эпизод своей биографии: «В Петербурге открылась новая большая газета. Устроили меня туда Блок и Ремизов. 9 декабря 1912 г. состоялся в редакции раут с шампанским. Говорились речи. Особенно жарко витийствовал один адвокат, брат министра. Он говорил о правде и добре, горячился о меньшем брате, а я, слушая красноречивого оратора, вспоминал рассказ одного мусагетца о нем самом. Вития гостил в деревне у старой тетки. Старуха была очень религиозна. Чтобы подшутить над ней, адвокат обучил свою собаку креститься, сидя на задних лапах. Главным редактором газеты был заслуженный приват-доцент, по прозванию Ферфичкин . Сморщенный и плюгавый, он никогда не смотрел в глаза. Ферфичкин лет десять назад, по заказу министра Плеве, написал “Историю министерства внутренних дел” и получил награду, но после 1905 года счел за лучшее переменить свои взгляды. Он сплошь браковал подобранных мной сотрудников Через месяц я уволился» [20, с. 172].
51 СПб., 27 дек. 1912 года. Дорогой Александр Александрович! Выручите: напишите что-нибудь о Некрасове: завтра его поминки36. Хоть 20 строк. Но, разумеется, чем больше, тем лучше. Заметку надо доставить к 10-ти часам в редакцию. В случае согласия, скажите посланному, чтобы пришел к Вам в назначенное время, т. е. около 9 ½ час. Очень прошу.
36. 35 лет со дня смерти Н.А. Некрасова.
52 Ваш Садовской P.S. Ответ адресуйте на имя Адрианова, так же, как и статью.
53 9.
54 Дорогой Александр Александрович! “Галатея”37 готова и ждет Вашего благословения. Присылайте мне стихи – все равно, какие, – хотя бы четверостишие: важно начать ими первый номер. На Масленице (даже раньше) я покидаю Питер до Пасхи. Привет Любови Дмитриевне. Ваш сердечно Борис Садовской 29 янв. 1913. СПб. Херсонская, 23, 5 (На письме помета Блока: «Ответ 29 I, посл. стих. “Вяч. Иванову”38»)
37. Литературный альманах (журнал), который Садовской планировал издавать в Петербурге. В состав редколлегии включались М.А. Долинов, А.А. Конге, А.И. Тиняков. Вот какая информация на этот счет прошла в столичной прессе: «В противовес литературному течению “Акме” организовался литературный кружок “Галатея”, цель которого – отстаивать интересы символизма. Кружок предполагает издавать журнал, редактировать который будет Борис Садовской» (Известия книжных магазинов товарищества М. О. Вольф по литературе, наукам и библиографии. СПб.1913. № 5. Май. С. 2 [26, с. 218]). К сотрудничеству в “Галатее” Садовской, помимо Блока, рассчитывал привлечь В.Я. Брюсова, А.М. Ремизова, Л.Н. Столицу, В.Ф. Ходасевича и других писателей. Однако из-за внутриредакционных разногласий “Галатея” не состоялась, не вышло ни одного номера.

38. Стихотворение Блока “Вячеславу Иванову” (“Был скрипок вой в разгаре бала…”).
55 10.
56 Дорогой Александр Александрович! Еще раз перед отъездом хочется сказать Вам “до свидания”. Всего, всего лучшего! Ваш Бор. Садовской 18 февр. 1913. СПб. (День кончины Импер. Николая Павловича39). (Далее в фонде писем Садовского - его визитная карточка, с пометкой Блока “Пасха 1913”)
39. Императора Николая I монархист Садовской почитал особо. Посвятил ему немало восторженных строк. Даже в советские годы его портрет украшал жилище Садовского. В 1916 г. он так писал отцу в Нижний Новгород: “…прошу тебя посмотреть, прочно ли висит у меня над столом портрет Николая I (в красках) и, если можно, приколотить еще снизу гвоздик. А то во время предпраздничной уборки его могут сшибить и попортить” (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед.хр. 277. Л. 141).
57 11.
58 Дорогой Александр Александрович! Насилу собрался поблагодарить Вас за карточку, доставившую мне живейшее удовольствие: ведь живого я не видел Вас без малого год. Еду 1-го в Нижний, где пробуду недели 2, а потом соберусь в Петербург. Скоро пошлю Вам новый сборник моих стихов40 и очень буду ждать Вашего мнения на его счет. Нельзя ли мне получить gratis41 2-ю книгу “Сирина”42? 1-ю мне дал А. М. Ремизов. Привет Любови Дмитриевне. Не забывайте, дорогой Александр Александрович, искренно любящего Вас Бориса Садовского. 27 Января 1914. (День дуэли Пушкина)43. Москва. Адрес с 1-го февр. нижегородский.
40. Сборник стихотворений “Самовар” (М.: Альциона, 1914), ставший самой известной из всех книг Садовского.

41. Gratis (лат.) – даром, безвозмездно.

42. Сирин. Сборники 1–3. СПб., 1913–1914. В сборниках публиковались произведения А. Блока, А. Белого. В. Брюсова, А. Ремизова, З. Гиппиус, В. Иванова, В. Пяста, Ф. Сологуба.

43. В этот пушкинский день Садовской посылает Блоку свою фотографию, где он в цилиндре и с тростью, как денди пушкинской эпохи.
59 12.
60 (Письмо написано карандашом) Дорогой Александр Александрович! Спасибо за теплое письмо44 и за готовность помочь. Сегодня я написал Лунач. от себя. Я прошу дать мне командировку от Ком. Нар. Пр. и разрешения выехать с женой. Сын мой останется в России заложником до моего возвращения. Думаю, что такая комбинация возможна. В письме я ссылаюсь на Вас, а теперь еще раз усердно прошу поддержать меня в глазах Лун. и написать ему от себя. Простите. Ваш Б. Садовской 26 апр. 1921 Н.. P.S. Не откажите ответить.
44. Блок ответил на письмо Садовского от 20 марта 1921 г. Поскольку это письмо было ранее опубликовано С.В. Шумихиным, мы приводим его здесь в примечании, оно очень важное: “Дорогой Александр Александрович! В память наших десятилетних, не омраченных ничем дружелюбных отношений и зная всегдашнюю Вашу доброту, решаюсь просить Вашей помощи и содействия в крайне важном для меня деле. Я тяжко, неизлечимо болен. У меня сухотка. Четыре года лежал я пластом, живым трупом. Теперь мне настолько лучше, что я хоть карандашом, но могу писать и двигаться с костылем по комнате (одну ногу я сломал в бедре). Утешаюсь тем, что Гейне было еще хуже. Бог послал мне духовное возрождение и мир совести. Но об этом писать нельзя и не надо. Доктора меня посылают за границу, а у меня ни связей, ни денег. Вы, конечно, знакомы с Луначарским: замолвите ему за меня словечко. Мне нужен пропуск и немного золота. Последнего я прошу не даром. Пусть Лунач. даст мне какое-нибудь поручение литературного характера и назначит мне содержание хоть на полгода. Вы меня знаете с хорошей стороны, и смело можете за меня ручаться, а я все исполню в лучшем виде. Наконец, поправившись, я постараюсь поработать дома пером и, м. б., окажусь полезным как историк литературы. От политики я далек, к физич. труду неспособен. И от выезда моего за границу Россия ничего не потеряет. Я думаю, что если Вы все это изложите сами Лунач., он с Вами согласиться. Со своей стороны, я обращусь к нему с письмом, но прежде хотел бы получить от Вас ответ. Т. к. один я ехать не могу, то буду просить дать мне провожатых – моего двоюродного брата Я.А. Громова и его жену. Громов податель сего письма. Они же могут исполнять при мне секретарские обязанности. Деньги у них есть, надо лишь пропуск. Оба они нигде не служат, живут в деревне. Что Вы скажете по этому поводу? Как посоветуете, так и сделаю. Только ради Бога помогите, дорогой Ал. Ал.. Мне хочется жить. А в этом климате и без пищи я через год умру. Сделайте, что можно, а я и мой сын всю жизнь будем за Вас молиться. Ваш Бор. Садовской. 20 марта 1921. Нижний. Тихоновская, 27. Кланяюсь Любови Дмитриевне. P.S. Лечиться посылают меня в Меран, близ Вены” [10].
61 После 27 января 1914 г. и вплоть до 1921 г.писем Садовского к Блоку, судя по архивному фонду РГАЛИ, не было. Но общение продолжалось – книгами с дарственными надписями – сборниками стихов “Самовар”, “Полдень” (Пг.: Лукоморье, 1915; с традиционной, символически-приуроченной датой: “Дорогому Александру Александровичу Блоку с любовью от Садовск. 21 ноября 1915 (Годовщина смерти Фета)”[17, с. 225]), “Обитель смерти” (М.: Тип. “Нижегород. печатное дело”, 1917), сборниками острополемической критической прозы “Озимь” (Пг.: Тип. “Сириус”, 1915), “Ледоход” (Пг.: Тип. “Сириус”, 1916). Были также три письма Блока (от 30 января 1914 г., 14 марта 1915 г., 22 ноября 1915 г.) – с благодарностью за подаренные фотографию (“…портрет хороший; только на нем Вы печальный и больной; смотря на него, я чувствовал к Вам нежность” [8, с. 313]) и книги и с очень важным для автора отзывом об “Озими”.
62 И вот 1921-й… Чтобы наш читатель лучше понимал психологическое и физическое состояние Садовского, напомнившего о себе Блоку, приведем некоторые факты. В предреволюционную пору болезнь окончательно сокрушила Садовского, положение стало критическим, чему свидетельством поразительные по прямоте и обреченности строки писем домой, в Нижний: “Милые папа и мама, не обижайтесь, что редко пишу: руки совсем уже отнялись, а теперь то же самое начинается с ногами. Время провожу больше в постели. В случае чего прошу сжечь все мои бумаги, переписку и дневники. Пожалуйста”; “Здоровье хуже с каждым часом. Не знаю, доеду ли один . Очень хотелось бы умереть” (29.11.1915 и 23.09.1916).45 А спустя год после октябрьского переворота из Нижнего уходит письмо Андрею Белому – дряхлые каракули едва владеющего рукой калеки (пораженные параличом пальцы с трудом удерживают лишь карандаш) – потрясающий документ времени: “Вот уже более 5 лет терзает меня tabes dorsalis. Усиление этой болезни совпало с кровавыми и разрушительными ужасами последнего двухлетия и, в общем, превратило жизнь мою в кошмарную пытку. …за это время пережил я огромный духовный кризис. Очутившись глаз на глаз со своею внутреннею пустотой и вырванный из условий прежней внешней жизни, я стал искать спасения у мудрецов. Кант помог мне мало, а Шопенгауэр сделал то, что меня дважды вынимали из петли. Жажда смерти особенно мучила меня последнее время, и только в силу случайности я остался жив. Пытался я прибегнуть к религии, но православие после 27 февраля 1917 г. мне стало чуждо, а припасть к ногам Христа прямо от себя я не могу и не смею. …Ваше слово хочу услышать обо мне. Мой страшный опыт дает мне на это право. Есмь ли я умершее для жизни зерно или погибшая душа, заживо обреченная геенне? Катарсис ли все это, или только смерть? Врачи определили у меня круговое помешательство (циклотимию)” [27, с. 39].
45. РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед.хр. 277. Л. 133, 153.
63 Катарсис ли?.. Хотелось, очень хотелось верить… Ведь еще только полжизни прожито!
64 …И вот обращение за помощью к Блоку, авторитет которого тогда в литературном мире советской России был неоспорим. Письмо очень доверительное, апеллирующее к “десятилетним, не омраченным ничем дружелюбным отношениям” и “всегдашней доброте” адресата. Из тактических соображений Садовской скрыл правду о жене и сыне (брак оказался крайне неудачным, уже через год, в 1910 г., он разошелся с женой, обожаемый им сын остался с матерью; в Гражданскую оба они пропали без вести где-то на юге России), выразил надежду, что Наркомат народного просвещения в лице А.В. Луначарского окажет содействие в заграничном лечении, причем – и это поразительная мотивация в пору, когда новая власть легко избавлялась от интеллигенции, – “не даром”: просящий может быть полезен как писатель, историк литературы. Блок письмом от 9 апреля 1921 года извещал Садовского, что постарается сделать все, что в его силах, постарается устроить – так будет надежнее – прошение к наркому просвещения не от себя лично, а от Союза писателей, но при этом не скрыл скепсиса относительно всех этих действий: “Только, по моему впечатлению, из этого не выйдет толку: двух или трех человек могут не выпустить (вероятно, не в Луначарском дело, который едва ли будет против, а в людях более жестоких и тупых)...”46
46. РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 1. Ед. хр. 28. Л. 19. Набранные курсивом слова были вырезаны цензурой в публикации писем Блока к Садовскому в “Литературном наследстве” 1981 г.
65 Толку действительно не вышло. В конце мая Садовской получил от Луначарского отрицательный ответ: “К сожалению, никаких командировок Комиссариат народного просвещения за границу не дает. Исключение составляют ученые, рекомендуемые крупнейшими учеными обществами и едущие по специальным государственным делам. Так же точно отпуска Вам без командировки Народный комиссариат по просвещению не может дать. Количество лиц, отпускаемых за границу, сейчас ничтожно. По болезни можно ехать только через Наркомздрав. Об отпуске валюты на личные командировки не может быть и речи, т. к. ее не хватает даже на самые вопиющие государственные нужды”47.
47. РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 15. Л. 1.
66 Свое письмо Садовскому Блок заключил символической, как показали дальнейшие события, обмолвкой о себе: “…и мне тоже не сладко, просто задыхаюсь иногда”. Он не ответил на последующее письмо Садовского, на ждущее “не откажите ответить”. Не написал больше ни строчки ему. Не мог… Сам был под бременем тяжкой болезни, еще более тяжкой, чем у Садовского. И ему требовалось заграничное лечение. Увы, все случилось в соответствии с его же собственным предостережением нижегородскому корреспонденту относительно более жестоких и тупых: как раз они-то и воспрепятствовали в этом Блоку. Зловещую роль тут сыграл такой вот вердикт начальника Особого отдела ВЧК В.Р. Менжинского: “Блок натура поэтическая; произведет на него дурное впечатление какая-нибудь история, и он совершенно естественно будет писать стихи против нас. По-моему, выпускать не стоит…” [28]. После долгой бюрократической переписки: выпускать – не выпускать, – было принято, наконец-то, положительное решение (иначе стыд: большевики умертвили великого поэта, принявшего революцию!), но было уже поздно. 7 августа 1921 года Блока не стало.
67 Садовскому посчастливилось выжить и уберечь себя как творческую личность. Образ Блока занял прочное место в его памяти. Но, как известно, у посмертной памяти свои законы. Блок стал главным стимулом литературных мистификаций Садовского (и прежде всего “Солдатской сказки”).

References

1. Izumrudov, Yu.A. Blokovskaya mistificatsia Borisa Sadovskogo “Soldatskaya skazka” [Sadovskoy's “Soldier's Tale?, a Literary Mystification of Blok]. Vestnik Nizhegorodskogo universiteta im. N.I. Lobachevskogo [Vestnik of Lobachevsky State University of Nizhni Novgorod]. 2014, No 6, pp. 199–204. (In Russ.)

2. Sadovskoy, B.A. Vstrechi s Blokom [Meetings with Blok]. Alexandr Blok v vospominaniyah sovremenikov: V 2 t. T. 2 [Alexander Blok in the Memoirs of Contemporaries in 2 vols. Vol. 2]. Moscow, 1980, pp. 46–57. (In Russ.)

3. Izumrudov, Yu.A. Apocalipsis B.M. Sadovskogo [B.M. Sadowskoy’s Apocalypse]. Vestnik Nizhegorodskogo universiteta im. N.I. Lobachevskogo [Vestnik of Lobachevsky State University of Nizhni Novgorod]. 2012, No 4(1), pp. 393–397. (In Russ.)

4. Izumrudov, Yu.A. Bolshevism i intelligentsiya v interpretatsii Borisa Sadovskogo [Bolshevism and Intelligentsia in Boris Sadovskoy’s Interpretation]. Vestnik Nizhegorodskogo universiteta im. N.I. Lobachevskogo [Vestnik of Lobachevsky State University of Nizhni Novgorod]. 2012, No 6 (1), pp. 335–340. (In Russ.)

5. Akhmatova, A.A. “Uznayut golos moy …”: Stihotvoreniya. Poemy. Proza. Obraz poeta. [“My Voice is Recognized…”:Poems. Prose. The Image of the Poet]. Moscow, Pedagogoka-Press Publ., 1995. 544 p. (In Russ.)

6. Sadovskoy, B.A. Ozim’: Statyi o russkoy poezii. K. Balmont. A. Blok. V. Bryusov. I. Severyanin. Futuristy. [Winter Crops: Articles about Russian Poetry. K. Balmont. A. Blok. V. Bryusov. I. Severyanin. Futurists.] Petrograd, Sirius Publ., 1915. 48 p. (In Russ.)

7. Blok, A.A. Sobr. sochineniy: V 8 t. T.3 [Collection of Works in 8 Vols. Vol. 3]. Moscow, Leningrad, Goslitizdat Publ., 1960. 717 p. (In Russ.)

8. Perepiska A.A. Bloka s B.A. Sadovskim. Predisl., publ. i comment. V.P. Korshunovoy [The Correspondence between A.A. Blok and B.A. Sadovskoy. Preface, Publ. and Comment. by V.P. Korshunova]. Literaturnoye nasledstvo. T. 92: Alexandr Blok. Noviye materialy issledovaniya. Kn. 2 [Literary Heritage. Vol. 92: Alexander Blok. The New Research. Book 2]. Moscow, Nauka Publ., 1981, pp. 309–314. (In Russ.)

9. Sadovskoy, B.A. A.A Fet. Sadovskoy B.A. Lebediniye kliki. [Swan Calls]. Moscow, 1990, pp. 379–384. (In Russ.)

10. Pisma G.P. Bloka B.A. Sadovskomu. 1921–1922: Vljubljonniye v Feta. Vstup. statja, publikatsia i primech. S.V. Shumikhina [Letters from G.P. Blok to B.A. Sadovskoy. 1921–1922: Fell in Love with Fet. Introductory Article, Publication and Notes by S.V. Shumikhin]. Nashe naslediye [Our Heritage]. 2007, No 83–84; 2008, No 85. Available at: http://www.nasledie-rus.ru/red_port/00700.php (In Russ.)

11. Biblioteka Bloka. Opisaniye: V 3 kn. Kn.3 [The Library Of A.A. Blok. Description: in 3 Vols. Vol. 2]. Leningrad, Biblioteka AN SSSR Publ., 1985. 416 p. (In Russ.)

12. Izumrudov, Yu.A. Istoriko-literaturniy i biograficheskiy kommentariy k pismu B.A. Sadovskogo E.A. Sadovskoy [Literary,Historical and Biographical Commentary on the Letter from B.A. Sadovskoy to E.A. Sadovskaya]. Vestnik Nizhegorodskogo universiteta im. N.I. Lobachevskogo [Vestnik of Lobachevsky State University of Nizhni Novgorod]. 2018, No 2, pp. 224–232. (In Russ.)

13. Blok, A.A. Sobr. sochineniy: V 8 t. T. 8 [Collected Works in 8 Vols. Vol. 8]. Moscow, Leningrad, 1963. 771 p. (In Russ.)

14. Blok, A.A. Sobr. sochineniy: V 8 t. T. 7 [Collected works in 8 Vols. Vol. 7]. Moscow, Leningrad, Goslitizdat Publ., 1963. 544 p. (In Russ.)

15. Gippius, Z.N. Sobr. sochineniy. T. 7. My i oni. Literaturnyi dnevnik. Publitsistika 1899–1916 [Collected Works. Vol. 7. Us and They. Literary Diary. Journalism 1899–1916 Years]. Moscow, Russkaja kniga Publ., 2003. 528 p. (In Russ.)

16. Blok, A.A. Sobr. sochineniy: V 8 t. T.1 [Collected Works in 8 Vols. Vol.7]. Moscow, Leningrad, Goslitizdat Publ., 1960. 716 p. (In Russ.)

17. Knigi i rukopisi v sobranii M.S. Lesmana. Annotirovannyj catalog. Publikatsii [Books and Manuscripts in the Collection of M.S. Lesman. Annotated Catalogue. Publications]. Moscow, Kniga Publ., 1989. 464 p. (In Russ.)

18. Gofman, M.L. Z.N. Gippius. Z.N. Gippius: Pro et contra. Lichnost i tvorchestvo Zinaidy Gippius v otsenke sovremennikov i issledovateley. Antologiya. [Z.N. Gippius: Pro et contra. Zinaida Gippius’s Personality and her Works in the Evaluation of Contemporaries and Researchers. Anthology. Russian Christian Humanities Academy]. St. Petersburg, RHGA [Russian Christian Humanities Academy] Publ., 2008, pp. 239–245 (In Russ.)

19. Gumilev, N.S. Pisma o russkoj poesii [Letters about Russian Poetry]. Moscow, Sovremennik Publ., 1990. 383 p. (In Russ.)

20. Sadovskoy, B.A. Zapiski (1881–1916) [Notes (1881–1916)]. Rossijskiy Arhiv. Istoriya otechestva v svidetelstvakh i documentakh XVIII–XX vv.) [Russian Archive. The History of the Fatherland in Certificates and Documents of the 18th–20th Centuries]. Vol. 1. Moscow, 1991, pp. 106–183. (In Russ.)

21. Iskustvo avtografa. Inskripti pisateley i khudozhnikov v chastnikh sobraniyah rossiyskikh bibliofilov. V 2 t. T. 2. Sost. M. Seslavinsky [The Art of the Autograph. Inscripts of Writers and Artists in Private Collections of Russian Bibliophiles. In 2 Vols. Vol.2. Ed. by M. Seslavinsky]. Moscow, 2015. 548 p. (In Russ.)

22. Blok, A.A. Sobr. sochineniy: V 8 t. T.6 [Collected Works in 8 Vols. Vol. 6]. Moscow, Goslitizdat Publ.,1962. 551 p. (In Russ.)

23. Golov, I. (Sadovskoy, B.A.). Rozi bez shipov [Roses without Thorns]. Vesy. 1909, No 9, p. 95. (In Russ.)

24. Blok, A.A. Sobr. sochineniy: V 8 t. T.5 [Collected Works in 8 Vols. Vol. 5]. Moscow, Leningrad, Goslitizdat Publ.,1962. 799 p. (In Russ.)

25. Khodasevich, V.F. Sobr. sochineniy: V 4 t. T. 4. Nekropol’. Vospominaniya. Pis’ma [Collected Works in 4 Vols. Vol. 4. Necropolis. Memories. Letters]. Moscow, Soglasiye Publ., 1997. 744 p. (In Russ.)

26. Akmeizm v kritike (1913–1917) [Acmeism in Criticism (1913–1917). Ed. by O.A. Lekmanov and A.A. Chaban]. St. Petersburg, 2014. 544 p.(In Russ.)

27. Sadovskoy, B.A. Lebediniye kliki [Swan Calls]. Moscow, Sovetskiy pisatel’ Publ., 1990. 480 p. (In Russ.)

28. “On budet pisat’ stikhi protiv nas”. Pravda o bolezni i smerti Alexandra Bloka. Publikatsiya V. Shepeleva and V. Lyubimova [“He will Write Poetry Against Us”. The Truth about the Illness and Death of Alexander Blok. Publication by V. Shepelev and V. Lyubimov]. Istochnik. Vestnik Arkhiva Prezidenta Rossiyskoy Federatsii [Source. Bulletin of the Archive of the President of the Russian Federation]. 1995, No 2, pp. 34–42. (In Russ.)